Где-то в этой крепости Аскольд Воронец решал, кем я была: виновной женой, странной больной женщиной или ключом к чужому подлогу.

А я смотрела на снег и думала о том, что в моем мире меня убили не за чувства, не за характер, не за дерзость. Меня убили за умение видеть следы на бумаге.

В этом мире это умение могло стать единственным оружием, которое у меня осталось.

— Потому что теперь у него тоже есть вопрос, — сказала я. — А такие люди, как генерал Воронец, плохо спят, пока не получают ответы.

Я погасила свечу у стола, но записка под тканью все равно будто жгла кожу.

Не верь моей печати.

Утром я пойду в архив.

И первым делом узнаю, кому было выгодно заставить род Ладожских говорить чужим голосом.

Глава 3. Цена развода

Утро пришло не светом.

Света за окнами почти не было: только серое небо, снег на карнизах и слабое отражение огня в стекле. Утро пришло шагами за дверью, шорохом подноса, осторожным голосом Бориславы и пониманием, что я по-прежнему в чужом мире.

Я открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно.

Не потому, что не могла встать. Потому что сначала нужно было вспомнить, где опасность.

Комната. Высокий потолок. Камин. Тяжелые шторы. Дверь справа. Другая дверь у ширмы, вероятно, в умывальную. У окна стол, на нем вчера я читала дневник прежней Дарины. Синяя шаль снова лежала в шкафу, дневник был спрятан под внутренней доской сундука, а короткая записка — за подкладкой моего корсажа.

Не верь моей печати.

Я помнила каждую букву.

Тело после сна стало послушнее, но не мое. Я чувствовала слабость в руках, неприятную пустоту под ребрами и боль в запястье. Серебряный знак больше не горел, однако кожа вокруг него оставалась слишком чувствительной, будто ее долго держали в холодной воде.

За дверью тихо сказали:

— Госпожа?

— Войдите.

Борислава появилась с подносом. За ней в комнату сразу вошел запах горячего хлеба, травяного настоя и чего-то мясного. Желудок отозвался так резко, что мне стало почти стыдно.

— Вы не ужинали, — сказала Борислава, заметив мой взгляд. — Я попросила кухню приготовить раньше.

Она поставила поднос на стол, потом подошла к окну и раздвинула шторы. Серый свет лег на комнату, сделал ее менее роскошной и более настоящей. На ковре у двери я увидела мокрый след от сапога.

— Кто входил? — спросила я.

Борислава обернулась.

— Никто.

— След у двери.

Она посмотрела вниз и побледнела.

Я поднялась с постели осторожно, чтобы не показать, как кружится голова. На мне была тонкая ночная рубашка, поверх — теплая накидка, которую, видимо, набросила вчера Борислава. Я подошла к двери и присела.

След был один. Широкий, от мужского сапога. Снег успел растаять, но вода еще не впиталась в ковер полностью. Значит, человек приходил недавно.

— Стража стоит снаружи? — спросила я.

— Да, госпожа. С ночи.

— Позови старшего.

Борислава дернулась к двери, но я остановила ее жестом.

— Спокойно. Не так, будто мы нашли убийцу под кроватью. Просто попроси войти.

Она кивнула и вышла.

Я успела натянуть платье на плечи и запахнуть его до горла. У меня не было желания встречать местную стражу в ночной рубашке. В моем положении любая слабость быстро становилась чужим доказательством.

В комнату вошел стражник лет тридцати, широкий в плечах, с темными волосами и рубцом у скулы. Он поклонился не глубоко, но без насмешки.

— Госпожа Воронец.

— Ваше имя?

— Тихон, госпожа. Десятник внутренней стражи.

— Кто входил в мои покои после ухода генерала?

Он нахмурился.

— Никто.

— Посмотрите на ковер.

Тихон опустил взгляд. Лицо у него изменилось не сразу, но я увидела момент, когда он понял. Он шагнул внутрь, наклонился, коснулся пальцами мокрого пятна и тут же выпрямился.

— Я сменил людей на рассвете. При мне никто не входил.

— Значит, до рассвета.

— Ночная смена клянется, что дверь не открывалась.

— Дверь могла открываться не отсюда?

Тихон посмотрел на стену у камина.

Этого хватило.

Я медленно повернулась.

— Потайной ход?

Борислава сжала руки так, будто я только что произнесла что-то неприличное.

— В старых домах есть служебные проходы, госпожа, — сказал Тихон. — Но эта стена должна быть запечатана. После вашего переезда генерал приказал закрыть ее.

После моего переезда.

То есть прежнюю Дарину селили здесь не случайно. Комната была удобной, дорогой и с тайным входом, о котором не все должны были помнить.

— Кто знает о проходе?

— Домовая стража, управляющий, генерал.

— И те, кто жил здесь до меня.

Тихон не ответил.

Иногда молчание подтверждало лучше слов.

Я подошла к стене у камина. На первый взгляд там была резная панель с тем же крылом, которое повторялось по всему дому Воронцов. Красиво, дорого, совершенно одинаково. Именно в таких местах лучше всего прятать двери: человек перестает видеть то, что повторяется слишком часто.

Я провела пальцами по резьбе. У края одной линии пыль была смазана.

Кто-то входил.

И либо искал дневник, либо проверял, жива ли я, либо пытался понять, что произошло с печатью. Все три варианта мне не нравились.

— Закрыть проход можно? — спросила я.

Тихон кивнул.

— Поставлю двух людей с той стороны, пока мастер проверит запор.

— С этой стороны тоже.

Он посмотрел на меня внимательнее, но спорить не стал.

— Будет сделано.

— И еще, десятник. Я хочу знать, кто стоял в ночной смене.

— Передать список генералу?

— Мне.

Пауза вышла короткой, но заметной.

— Госпожа, по правилам внутренней стражи...

— Я не прошу планы обороны крепости. Я прошу имена людей, которые должны были охранять мою дверь в ночь, когда в комнату кто-то вошел.

Тихон медленно наклонил голову.

— Я передам генералу ваше требование.

— Хорошо. Передайте дословно.

Он вышел, а Борислава закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной.

— Госпожа, вы не должны злить стражу.

— Я не злю. Я уточняю.

— Вы уточняете так, что люди потом боятся отвечать.

— Значит, отвечают аккуратнее.

Она посмотрела на меня почти с отчаянием, и я смягчила голос.

— Борислава, кто-то был здесь ночью. Не призрак, не слух, не мое потрясение. Человек. В сапогах. Мне нужно, чтобы в этом доме привыкали: я замечаю такие вещи.

— Раньше вы тоже замечали, — тихо сказала она.

Я остановилась.

— И что делала?

Борислава отвела глаза.

— Записывали.

В дневник. Конечно.

Прежняя Дарина замечала, но не могла заставить других слушать. Я еще не знала, станет ли у меня больше возможностей, но в одном мы с ней уже различались: я не собиралась прятать все выводы в шаль.

Завтрак я ела быстро, но без спешки. Хлеб был плотный, с хрустящей коркой, мясо — тушеное с кореньями, настой горчил. Я заставила себя выпить до конца. В чужом мире, перед разговором с генералом и канцелярскими бумагами, пустой желудок был роскошью, которую я не могла себе позволить.

Через четверть часа пришла целительница.

Радана Берестова оказалась женщиной лет тридцати пяти, высокой, крепкой, с темно-русыми волосами, собранными в узел. На ней было простое серое платье и кожаный пояс с маленькими футлярами. Лицо спокойное, глаза внимательные. Она не суетилась, не охала, не изображала заботу. За это я сразу стала относиться к ней лучше.

— Госпожа Воронец, — сказала она. — Генерал велел осмотреть вашу печать.

— А если бы не велел?

Радана задержала на мне взгляд.

— Я пришла бы сама. Просто тогда мне пришлось бы спорить со стражей у вашей двери.

Ответ мне понравился.

Я села у окна и протянула руку. Радана не схватила запястье сразу. Сначала посмотрела, потом положила рядом на стол тонкий белый платок.