— Можно?

— Да.

Ее пальцы были сухими и теплыми. Она коснулась кожи вокруг серебряного знака, потом нахмурилась. Не как человек, увидевший загадку. Как человек, увидевший подтверждение неприятной догадки.

— Болит?

— С ночи. Сейчас меньше.

— Жжение было?

— Было. После того как печать вспыхнула в зале.

Радана подняла глаза.

— А до этого?

Я вспомнила серую полоску, слабость, обрывки чужого страха.

— Не знаю. Помню плохо.

Она не стала изображать удивление. Просто кивнула, будто такой ответ тоже был симптомом.

— Что с печатью? — спросила я.

— Она проснулась.

— А до этого спала?

— Ее удерживали.

Слово прозвучало слишком спокойно для такого смысла.

— Лекарством?

Радана посмотрела на Бориславу. Та стояла у шкафа и делала вид, что разбирает платья, хотя слушала каждое слово.

— Борислава останется, — сказала я.

— Это ваше право.

— Тогда отвечайте.

Целительница убрала руку и достала из футляра тонкую стеклянную пластинку. Поднесла к моему запястью. Серебряный знак дрогнул слабым светом, а серая полоска рядом, наоборот, потемнела.

— Это не обычное лекарство, — сказала Радана. — Печать рода нельзя просто заставить молчать отваром. Можно ослабить человека, нарушить отклик крови, сбить память тела. Но то, что я вижу, похоже на работу с внешним замком.

— С замком?

— Чужая воля легла поверх вашей. Ненадолго, но достаточно, чтобы печать не отвечала на ложь.

Я медленно закрыла пальцы в кулак.

В моем мире подделывали подписи. Здесь подделывали возможность возражать.

— Кто мог это сделать?

— Тот, у кого есть доступ к канцелярским лекарям и правовым печатям.

Она не назвала имя. И правильно сделала. В комнате с тайным проходом лишние имена могли стоить дорого.

— Вы говорили с генералом об этом раньше?

Радана убрала пластинку в футляр.

— Говорила, что вас лечили неправильно.

— А он?

— Приказал мне продолжить лечение и запретил канцелярскому лекарю приближаться к вам без его разрешения.

Я не ожидала этого.

Мой образ Аскольда Воронца как мужчины, который поверил бумагам и решил избавиться от неудобной жены, только что получил неудобную деталь. Он не поверил мне. Возможно, даже не хотел верить. Но чужого лекаря все же отстранил.

— Когда это было?

— На третий день после возвращения генерала с границы. Вы почти не приходили в себя.

— Я была без сознания?

— Не все время. Иногда говорили. Иногда не узнавали людей.

В груди стало холодно.

— Что я говорила?

Радана смотрела на меня несколько секунд, будто решала, имею ли я право знать слова женщины, телом которой теперь жила.

— Вы повторяли: “Печать не моя”. А потом просили никого не пускать к синей шали.

Борислава тихо всхлипнула и сразу прикрыла рот ладонью.

Я не обернулась. Если посмотрю на нее, она расплачется. А мне сейчас нужны были не слезы, а устойчивость.

— Что вы мне дадите? — спросила я.

— Ничего, что меняет память или сон. Только укрепляющий настой и мазь для кожи. И совет.

— Какой?

— Не позволяйте снова ставить на вас канцелярскую печать без свидетелей со стороны дома Воронцов. И не оставайтесь с Остромиром Кленецким наедине.

Вот имя наконец прозвучало.

Я запомнила интонацию. Радана не боялась Кленецкого как слуха. Она боялась его как человека, чьи методы видела.

— Спасибо.

Она немного удивилась.

— За что?

— За точные слова.

Радана закрыла футляр.

— Точные слова редко нравятся тем, кто привык к удобным.

— Я заметила.

Она впервые почти улыбнулась.

Когда целительница ушла, Борислава помогла мне одеться. Я выбрала не бордовое платье, которое она достала первым, а темно-синее, простое по местным меркам. Высокий ворот, узкие рукава, серебряная застежка у горла. В нем я не выглядела ни кающейся женой, ни хозяйкой праздника. Это было лучше.

— Генералу не понравится, — осторожно сказала Борислава.

— Цвет?

— Вы раньше надевали синее, когда хотели спорить.

Я посмотрела на себя в зеркало.

— Тогда тем более подходит.

Она поправила мне волосы. Движения у нее были осторожные, привычные. Я поймала себя на том, что прежняя Дарина, наверное, очень часто молчала перед этим зеркалом, пока Борислава собирала ее к очередному разговору, где от нее ждали покорности.

Сегодня молчания не будет.

За мной пришли двое стражников. Тихон был с ними. Он передал мне короткий лист с именами ночной смены.

Я прочитала: Игнат, Ратибор, Микула, Степан.

— Кто стоял ближе к двери?

— Игнат и Микула, госпожа.

— Они останутся в крепости?

Тихон помедлил.

— Генерал уже велел не отпускать ночную смену до опроса.

Еще одна неудобная деталь в пользу Аскольда.

— Благодарю, десятник.

Мы шли другим коридором, не тем, что вчера. Дом Воронцов оказался больше, чем я поняла ночью. Лестницы, галереи, закрытые двери, окна на внутренний двор, где стражники тренировались прямо под снегом. Короткие удары деревянных мечей доносились глухо, но ритмично. Внизу двигалась крепость: слуги несли корзины, конюхи вели лошадей под навес, у ворот стояли люди в черных плащах.

Это был не просто дом.

Это был маленький военный мир, в котором брак тоже оказался частью обороны.

Меня привели не в тот зал, где вчера лежали разводные бумаги, а в кабинет. Меньше, теплее, строже. Карты на стенах. Длинный стол у окна. Шкафы с книгами и тубусами. На столе уже лежали документы, рядом стояла лампа с ровным белым светом.

Аскольд Воронец стоял у карты северной границы.

Без парадной холодности вчерашнего зала он не стал мягче. Просто опасность в нем сменила форму. Вчера он был приговором. Сегодня — человеком, который не спал и пришел к выводам, которые ему не понравились.

— Дарина, — сказал он.

— Генерал.

Его взгляд скользнул по платью, задержался на синем цвете, потом вернулся к лицу. Он ничего не сказал, но, кажется, понял смысл лучше Бориславы.

За столом сидел Белозар. Он выглядел еще хуже, чем вчера: под глазами темные круги, губы сжаты, пальцы то и дело касаются цепи на груди. Рядом с ним стоял пожилой мужчина в сером кафтане, сухой, с длинным узким лицом и седыми бровями.

— Милорад Сечень, правник дома Воронцов, — представил Аскольд. — Он будет следить за законностью разговора.

— Ваш правник?

— Дома. Не мой личный.

— Это важное различие?

Милорад неожиданно ответил сам:

— В обычный день нет. Сегодня, полагаю, да.

Голос у него был спокойный, с легкой хрипотцой. Он не смотрел на меня как на преступницу. Смотрел как на сложный пункт договора. Это было почти приятно.

Я села напротив документов. Аскольд не предложил мне место; оно уже было приготовлено. Бумага, пустые листы для записей, тонкое перо, песочница для чернил. Рядом лежала плоская линза в серебряной оправе.

— Вы хотели документы, — сказал он. — Начнем с цены развода.

Хорошая формулировка.

Я положила руки на стол так, чтобы он видел: я не дрожу.

— Начнем.

Милорад развернул первый лист.

— Расторжение брачного союза между Аскольдом Ратмировичем Воронцом и Дариной Яровной Ладожской возможно по трем основаниям: взаимное согласие, вина одной из сторон, решение Высокой канцелярии при угрозе военной безопасности. Вчера вам предложили первый путь.

— С формулировками второго и последствиями третьего, — сказала я.

Милорад поднял брови.

— Верно.

Белозар заерзал.

— Грамота составлена по форме.

— Форма не делает смысл честнее, — ответил Милорад. — Продолжайте, госпожа.

Я посмотрела на Аскольда. Он молчал.

Это была не поддержка. Но он не остановил своего правника, и это уже меняло разговор.

Милорад положил передо мной лист с перечнем последствий.

— При подписании вы покидаете дом Воронцов в течение суток. До суда вам дозволено проживание в родовом доме Ладожских либо в месте, назначенном канцелярией. Защита дома Воронцов прекращается, за исключением охранного сопровождения в пути. Право доступа к архивам дома, военным сводам и свидетельским книгам утрачивается.