Человека.

Светозар был жив.

И кто-то собирался закрыть нижний ход до темноты.

Я подняла глаза на Аскольда.

Он уже смотрел в сторону темнеющего леса, туда, где за снегом и дорогой оставалось озеро Ладога, старый спуск и место, куда прежняя Дарина не успела дойти.

— Сколько до темноты? — спросила я.

Тихон ответил вместо него:

— Меньше трех часов, госпожа.

Аскольд сжал записку в пальцах так, что бумага хрустнула.

— Разворачиваемся.

Никто не стал спорить.

Даже Ратибор.

Глава 11. Свидетель без голоса

Развернуться на зимней дороге оказалось сложнее, чем произнести приказ.

Снег уже начал заметать следы нападения, но кровь на насте еще не успела уйти под белый слой. Раненая лошадь хрипела у перевернутой упряжи. Один из стражников держал ее за повод и говорил тихо, почти ласково, хотя лицо у него было каменным. Писари собирали рассыпавшиеся бумаги, Буревой ругался на Ратибора так обстоятельно, будто это тоже входило в протокол, а Радана, стоя на коленях у пленного, пыталась удержать немотную печать на его горле.

Аскольд уже снова был на ногах.

Это меня злило.

Не потому, что он стоял. Потому что плечо у него кровило через временную повязку, лицо побледнело, а он все равно отдавал приказы так, будто собственная кровь была мелкой канцелярской пометкой на полях.

— Раненых и пленного — в Ладожский дом, — сказал он Тихону. — Двое стражников сопровождают. Пленного передать Евсею под мою печать и печать князя Буревого. Радана?

— Он доживет, если не трогать печать и не задавать вопросов, — ответила она. — Но если его повезут быстро, может сорваться дыхание.

— Пойдет в передних санях. Медленно. До нижнего берега от дома ближе.

— Вы еще и решаете, как мне везти пациента?

— Я спрашиваю.

Радана подняла на него глаза.

— Нет, генерал. Сейчас вы приказали вопросительным тоном. Разница есть, но маленькая.

Аскольд помолчал.

— Как его везти, чтобы он дожил?

— На боку, с приподнятой головой, без тряски. И рядом должен быть человек, который не испугается, если он начнет давиться кровью.

— Возьмите Никиту.

Тихон кивнул.

— Он держал раненых на Ледяной заставе. Справится.

Ратибор, до этого сидевший в снегу и прижимавший к груди пустой уже ремень от украденного тубуса, поднялся.

— Я протестую против изменения маршрута. После нападения мы обязаны вернуться в крепость и передать сведения совету.

Буревой повернулся к нему всем корпусом.

— Вы можете протестовать. Пешком. В сторону крепости. Но я бы не советовал: волки любят людей с громкими правовыми претензиями.

— Князь, это недопустимо.

— Многое сегодня недопустимо. Например, нападать на людей совета, красть ложный тубус и пытаться убить свидетелей. Начнем разбираться с крупного.

Ратибор посмотрел на Аскольда.

— Генерал, вы не имеете права вести госпожу Воронец к неизвестному нижнему ходу после вооруженного нападения. Это ставит под угрозу ее жизнь и найденные предметы.

— Верно, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

Даже Аскольд.

— Это ставит под угрозу мою жизнь, — продолжила я. — Как и возвращение в крепость, где Кленецкий ждет с советом. Как и ожидание до утра, пока нижний ход закроют, а Светозара убьют или вывезут. Разница в том, что сейчас у нас есть направление и меньше трех часов до темноты.

Ратибор сжал губы.

— Вы не можете знать, что Светозар Ладожский жив.

Я достала из внутреннего кармана вощеную записку, найденную у нападавшего, и подняла ее так, чтобы он видел, но не мог дотянуться.

— “Ладожского не выпускать”. Мертвых не выпускают.

Буревой хмыкнул.

— Хорошо сказано. Пишите, Ратибор. Для разнообразия полезную мысль.

Канцелярский наблюдатель побелел, но запись сделал.

Аскольд подошел ко мне. Не слишком близко. После нашего разговора у саней он словно все время помнил невидимую границу и не переступал ее без причины.

— Вы уверены, что выдержите дорогу к нижнему ходу?

— Нет.

Его взгляд стал острее.

— Это честный ответ.

— Выдержу, потому что нужно. Но если спросите, легко ли мне, я совру плохо.

Радана, проходя мимо с лекарской сумкой, сухо сказала:

— Наконец-то прогресс. Пациентка признала, что не сделана из северного камня.

— Не радуйтесь слишком рано, — сказала я.

— Радоваться буду, когда вы проживете день без яда, крови и споров с вооруженными людьми.

— У всех должны быть недостижимые мечты.

Радана посмотрела на меня с таким выражением, что я решила больше не шутить.

Порядок изменили быстро.

Пленного уложили в передние сани рядом с Никитой. Раненого стражника и писаря с рассеченной бровью отправили туда же. Ратибора хотели посадить к ним, но Буревой заявил, что канцелярский наблюдатель слишком дорого стоит как источник подозрений, чтобы оставлять его без присмотра. В итоге Ратибор ехал во вторых санях между двумя стражниками, с лицом человека, которого оскорбили сразу все основы права.

Главные находки снова разделили. Письмо Светозара Буревой закрепил на внутреннем ремне под меховым жилетом. Костяная пластина осталась у Аскольда, но он передал мне ее на время пути к Ладоге.

— Она ваша по крови, — сказал он. — Если укажет дорогу, скорее ответит вам.

— А если ей нужна не кровь, а ключ, которого у меня нет?

— Тогда будем искать без нее.

— Вы говорите так, будто это просто.

— Нет. Я говорю так, чтобы люди вокруг не слышали другого.

Я посмотрела на стражников, на Ратибора, на серый лес вокруг.

Да. Иногда спокойный голос был не уверенностью, а способом удержать чужую панику от распада.

Мы снова поехали к Ладожскому дому, но не к главному крыльцу. Евсей, когда ему передали через гонца слова о нижнем ходе, встретил нас у боковой дороги. Старик стоял возле узкой тропы, ведущей к озеру, в руках держал фонарь с желтым огнем и длинную железную палку для проверки льда.

За его спиной темнела старая сушильня.

Небольшое каменное строение у самого берега, наполовину занесенное снегом. Крыша покосилась, дверь висела неровно, но стены держались. От нее вниз к озеру уходили следы, старые и свежие сразу: поверх давних заносов виднелась новая примятая полоса, будто здесь недавно протаскивали тяжелый груз.

Я показала на нее Аскольду.

— Видите?

— Да.

Тихон уже присел рядом со следом.

— Двое или трое человек. Несли что-то на волокуше. След идет к сушильне, обратно почти не видно.

— Потому что потом снег усилился, — сказал Буревой. — Или обратно шли другим ходом.

Евсей посмотрел на нас из-под белых бровей.

— Не другим. Тут под берегом только один старый вход. Второй отец госпожи велел завалить после того, как мальчишки туда без спроса полезли.

— Мальчишки? — спросила я.

— Светозар и кузнецов сын. Госпожа тогда сама их выдала, потому что испугалась за брата.

В памяти вспыхнуло: маленький мальчик, мокрые рукавицы, ледяная вода в сапогах, злость и страх. Девочка с моим лицом кричит на него так отчаянно, что потом сама плачет в кладовой.

Я моргнула, возвращаясь в настоящее.

— Старый вход открывается свистком?

Евсей посмотрел на меня внимательно.

— Значит, вспомнили.

— Частично.

— Свисток не открывает. Он будит домовой слух. Дальше дверь решит, стоит ли пускать.

Ратибор, которого вывели из саней под охраной, не удержался:

— Решит дверь? Вы серьезно предлагаете строить действия совета на деревенских суевериях?

Буревой снял рукавицу и хлопнул его по затылку. Не сильно, но достаточно обидно.

— Это чтобы вы точно внесли в протокол: северные дома иногда слушают стариков, а не только бумажных людей.

— Князь!

— Пишите, пишите. Не отвлекайтесь.

Аскольд посмотрел на Евсея.

— Кто остается с пленным?