— Мои люди присмотрят, — ответил старик. — Но я бы канцелярского рядом не держал. У него глаза бегают к дороге.

Ратибор дернулся.

— Это клевета.

— Нет, — сказала я. — Это наблюдение. Клеветой оно станет, если его запишут как доказанный умысел.

Евсей коротко усмехнулся.

Аскольд решил быстро:

— Ратибор остается у сушильни под охраной двух стражников. Писарь совета тоже. Князь Буревой идет с нами как свидетель. Тихон, Радана, я, госпожа Воронец и двое стражников — внутрь.

— Я должен присутствовать при осмотре, — возразил Ратибор.

— Вы присутствуете у входа. Если родовой ход вас не пустит, я не собираюсь спорить с камнем ради вашего удобства.

— Это нарушение.

— Запишите.

Ратибор открыл рот, но Буревой уже наклонился к нему и сказал почти ласково:

— Молодой человек, иногда лучшая служба закону — стоять на месте и не мешать тем, кого еще не убили.

На этом спор закончился.

Сушильня внутри пахла старым деревом, сыростью и холодной золой. Вдоль стен стояли пустые решетки, на которых когда-то сушили сети, травы или рыбу. Пол был каменный, но в центре, под слоем пыли и снега, виднелся круглый знак Ладожских.

Я достала свисток.

Кость оказалась теплой, хотя лежала в кармане на морозе. Маленькая буква Д под большим пальцем словно стала глубже. Рука дрогнула, но не от страха. От странного ощущения, что я делаю движение, которое знала давно, хотя в этой жизни ни разу не стояла здесь.

— Один раз, — напомнил Евсей от двери. — Не два. Два — это зов беды.

— А три?

— Три не свистели даже дети. Дом может обидеться.

Радана пробормотала:

— Мне нравится медицина. Там хотя бы обижается обычно пациент, а не здание.

Я поднесла свисток к губам и выдохнула.

Звук был низкий, почти неслышный. Не детский писк, а короткая вибрация, которая ушла вниз, под каменный пол. Несколько секунд ничего не происходило.

Потом круглый знак под ногами ответил слабым светом.

Не серебряным, как печать на моей руке, а синевато-белым, похожим на лед под толщей воды. Камень в центре круга сдвинулся без скрежета, открывая узкий проход вниз.

Из темноты поднялся холод.

Такой, от которого не просто мерзнет кожа. Он касался зубов, костей, дыхания.

Аскольд шагнул к проему первым.

— Стойте.

Он опустился на одно колено, провел ладонью над ступенями, потом поднес пальцы к носу.

— Свежий воздух есть. Но внизу ледяная влага и следы чужого закрепителя.

Радана встала рядом.

— Печатный пепел?

— Нет. Скорее канцелярский состав для временного замка.

— Значит, записка не врала. Ход готовили закрыть.

— Или уже закрыли часть.

Он повернулся ко мне.

— С этого момента мои приказы по безопасности выполняются сразу.

— Мы договаривались.

— Повторяю, потому что внизу будет хуже, чем на дороге.

— Услышала.

— И еще. Если Светозар жив, он может быть под печатью, ранен или не понимать, кто перед ним. Не подходите первой, пока Радана не проверит.

Вот здесь я хотела возразить.

Но письмо в футляре, нападение на дороге и немотная печать на горле пленного сделали спор бессмысленным.

— Хорошо, — сказала я. — Но если он узнает меня, не оттесняйте.

Аскольд помолчал.

— Не оттесню без причины.

— Причина должна быть реальной, не вашей привычной.

— Согласен.

Буревой за моей спиной тихо сказал:

— Вот теперь верю, что у вас истинный отклик. Никто другой не стал бы так много спорить перед дырой в ледяной подвал.

Я решила, что не услышала.

Вниз спускались по одному.

Ступени были узкие, скользкие, вырубленные прямо в камне. Тихон шел первым с фонарем и коротким мечом. За ним Аскольд, потом я, Радана, Буревой и двое стражников. Между нами протянули веревку. Не для красоты: если кто-то сорвется, остальные удержат.

Проход вел под берег.

Сначала камень был сухим. Потом стены стали влажными, на них проступил лед. Потолок опустился так низко, что Буревому пришлось пригнуться. Где-то внизу глухо трещало озеро. Не громко, но постоянно. Лед жил своей жизнью, и каждый звук напоминал: над нами земля, под нами вода, а между ними старый родовой ход, который мог не простить спешки.

Костяная пластина в моей ладони нагрелась.

Я разжала пальцы. На ней слабым синим светом проступили зарубки. Одна линия вытянулась вперед, к правой стене.

— Не прямо, — сказала я.

Тихон остановился.

— Справа стена.

— Там не стена.

Аскольд взял у Тихона фонарь и поднес к камню. На первый взгляд поверхность была ровной. Но свет сбоку показал тонкую вертикальную трещину, почти скрытую льдом.

— Старый боковой проход, — сказал Буревой. — Хорошо замазан.

Радана провела иглой над трещиной.

— Недавно вскрывали. Потом закрыли канцелярским слоем.

Аскольд посмотрел на меня.

— Пластина ведет туда?

— Да.

— Тогда отходим на шаг.

Он приложил ладонь к краю трещины. Воздух потеплел. Не резко, не так, как на дороге, когда он обращался. Здесь жара было мало, ровно столько, чтобы лед в шве начал таять и стекать тонкими струйками. Камень щелкнул.

— Осторожно, — сказала Радана. — Еще немного, и вы разбудите весь слой льда над нами.

— Я чувствую.

— Упрямые драконы часто так говорят перед тем, как я их зашиваю.

— Радана.

— Молчу. Но недовольно.

Каменная плита сдвинулась внутрь.

За ней оказался узкий коридор, ниже основного. В нем пахло не только сыростью. Еще — дымом, железом и человеческим жильем. Не старым. Недавним.

Я сделала шаг вперед, но Аскольд поднял руку.

Не схватил. Просто знак.

Я остановилась.

Он прошел первым, потом Тихон. Через несколько секунд из темноты донеслось:

— Чисто.

Коридор вывел в маленькую камеру под самым берегом. Вдоль стены стояла старая лавка. На ней лежали две тонкие шерстяные тряпки, пустая деревянная миска и огарок свечи. На полу — следы. Много следов. Одни тяжелые, от сапог взрослых мужчин. Другие более неровные, будто человек шел, цепляясь за стену или его тащили.

Радана опустилась возле миски, понюхала.

— Каша. Не старше двух дней.

— Значит, здесь держали живого, — сказал Тихон.

Я смотрела на стену напротив лавки.

Там, на уровне сидящего человека, ногтем или острым камнем были процарапаны линии. Не слова. Сначала просто черточки. Потом знаки. Один повторял крыло Ладожских. Другой — три вертикальные линии канцелярии, перечеркнутые снизу.

А ниже, почти у пола, было выцарапано:

ДАРА

Буквы неровные. С нажимом. Последняя оборвалась, будто человеку помешали.

Горло сжалось.

— Он был здесь, — сказала я.

Аскольд не сказал ничего. Только посмотрел на Тихона.

— Дальше.

Проход из камеры вел еще ниже. Там уже слышалась вода. Не поток, а слабое движение под ледяной плитой. Лед трещал чаще. Костяная пластина в моей руке светилась сильнее.

На повороте мы нашли первую ловушку.

Не смертельную на вид: тонкая серая нить на уровне колена, почти невидимая на фоне льда. Тихон остановил всех жестом. Аскольд наклонился, но Радана успела раньше.

— Не резать. Это не обычная нить.

— Что будет? — спросил Буревой.

— Запечатает проход за нами. Возможно, уронит ледяную заслонку.

— Кто ставит такие мерзкие вещи?

— Люди, которые не любят свидетелей.

Радана достала маленький стеклянный крючок и осторожно сняла нить с выступа. Пока она работала, я смотрела на стену рядом. На ней в лед вмерзла голубоватая пыль.

Такая же, как на маяке.

— Синие кристаллы таскали через этот ход, — сказала я.

Аскольд повернул голову.

— Почему вы так решили?

— Пыль на стене. Высота — примерно уровень ящика на волокуше или руках. Если бы пыль попала сюда с одежды, следы были бы ниже и хаотичнее. А здесь ровная полоса.

Тихон поднес фонарь ближе.

— И царапины на камне. Ящики шли боком.