Я видела, как эти слова входят в него глубже любой раны.

— Аскольд, — сказала я.

Он закрыл глаза на секунду.

Потом открыл.

— Тихон. Глебова живым. Рот не открывать, горло не трогать. Связать руки, снять все кольца, ножи, печати. Ладислава, ваш слой может удержать его печать от срабатывания?

Она уже была рядом.

— На короткое время.

— Хватит до крепости?

— Если он не будет пытаться говорить.

Глебов усмехнулся, но в этот раз страх уже стоял за его глазами.

— Вы думаете, запись что-то изменит? Кленецкий уже у совета. Он скажет, что это подделка. Что вы втроем открыли кристалл родовыми силами и вписали нужное.

— Скажет, — ответила я.

— И ему поверят.

— Не все.

— Этого мало.

Я наклонилась ближе, но так, чтобы не касаться ни его, ни серой линии у горла.

— Вы делаете одну ошибку, Миронег Глебов. Вы все время считаете, что люди верят либо бумаге, либо власти. Но сегодня слишком многие уже видели мелочи. Мальчик у склада. Городовой старший. Ратибор. Буревой. Светозар. Ладислава. Вы не сможете стереть всем лица.

Он смотрел на меня с ненавистью.

Впервые без вежливости.

— Вы не должны были приходить.

— Знаю. Меня для этого и позвали.

Ладислава взяла кристалл после того, как Тихон запечатал его в малый футляр. Руки у нее дрожали, но она не прятала этого.

— Он правда хотел сделать меня скобой, — сказала она тихо.

— Да, — ответил Аскольд.

— Не женой. Не союзницей. Не даже невестой. Просто скобой.

— Да.

Она посмотрела на него.

— А вы?

Вопрос был резким и честным.

Аскольд не отвел взгляда.

— Я слишком долго позволял другим считать вас решением. Это не то же самое, но тоже вина.

Ладислава сжала губы.

— Я хотела этого места.

— Хотеть власть не преступление.

— Молчать ради нее — почти.

— Иногда не почти, — сказала я.

Она повернулась ко мне.

Между нами не было дружбы. Не появилось и сейчас. Но впервые я не видела в ней только будущую замену. Она тоже переставала быть удобной ролью.

— Вы правы, — сказала Ладислава.

Эти слова дались ей трудно.

Я приняла их кивком.

Не прощением.

Пока только фактом.

На столе Глебова нашли кожаную папку. Тихон проверил ее на пепел и скрытые иглы, потом передал Аскольду. Тот раскрыл, пролистал первые листы и остановился.

Лицо его стало таким, что мне не понадобилось спрашивать, плохо ли там.

Но я спросила.

— Что?

Он протянул мне верхний лист.

Это был проект решения совета. Не подписанный окончательно, но подготовленный. Формулировки сухие, уверенные, почти готовые к чтению в зале.

“О восстановлении Аскольда Ратмировича Воронца в оперативном командовании Северным крылом при условии заключения брачного договора с домом Морозных, передачи скобы договора в общий северный сейф и окончательного отстранения Дарины Ладожской-Воронец от брачного, родового и следственного статуса до завершения дознания”.

Ниже — отдельная строка:

“Госпожу Ладожскую доставить к договорному хранилищу до полуночи для проверки ключевого отклика. При сопротивлении считать ее волю ограниченной вследствие повреждения печати”.

Я прочитала.

Потом еще раз.

Слова не менялись.

Невеста для генерала.

Не женщина. Не выбор. Не союз.

Условие возврата власти.

А я — ключевой отклик, который нужно доставить к хранилищу до полуночи.

— Они не просто хотят забрать скобу и огонь, — сказала я. — Им нужна я. Живая. С печатью.

— И ключ, который ушел к вам, — сказал Аскольд.

— Кольца у меня нет.

— Но его след есть в вашей печати.

Я посмотрела на свою руку.

Серебряный знак под кожей был спокойным. Слишком спокойным для бумаги, где меня уже почти превратили в инструмент.

Аскольд взял лист у меня из пальцев.

— Этого не будет.

— Не обещайте так, будто можете закрыть весь мир ладонью.

— Не обещаю. Говорю, что буду делать.

— Вас отстранили.

— Да.

— Командование вам хотят вернуть через брак с другой женщиной.

— Не вернут.

— Потому что вы откажетесь?

— Потому что я уже отказался.

Я подняла глаза.

Он стоял рядом, раненый, без знака на груди, в заброшенной башне, где только что увидел собственную слепоту в чужой записи. И все равно в нем было не меньше силы, чем тогда, в первый вечер, когда он положил передо мной перо.

Только теперь эта сила не давила на меня.

Она стояла рядом.

— А если мой отказ тоже понадобится? — спросила Ладислава.

Аскольд повернулся к ней.

— Тогда скажете его вслух.

— Перед советом?

— Перед всеми, кто захочет слушать. И перед теми, кто не захочет.

Она кивнула.

Тихон вывел связанного Глебова к лестнице. Один из стражников нес футляр с кристаллом. Другой — папку с проектом решения. Я пошла за ними, но у выхода на площадку остановилась.

На стене рядом с окном был старый ожог. Неровный, темный, давний. В нем застряла крошечная синяя крупинка.

Я вынула лоскут, осторожно сняла ее и показала Аскольду.

— Синий кристалл был и здесь.

— Старый учебный двор, старые проверки.

— Или место, где партия УЧ-42 стала КС-17 на бумаге.

— Проверим.

Снаружи снег уже почти скрыл наши следы во дворе.

За стенами учебного двора темнела северная дорога. Где-то далеко, за снегом и башнями, Кленецкий готовил совет к новому решению. Возможно, уже произносил мягкие слова о порядке, браке, спасении Северного крыла и поврежденной воле женщины, которую нужно доставить к хранилищу.

Я положила руку на внутренний карман, где лежала Морозная скоба.

Ладожская печать ответила ровным теплом.

Не страхом.

Предупреждением.

До полуночи оставалось меньше трех часов.

И впервые за все это время я ясно поняла: Кленецкому больше не нужно было ждать, пока я подпишу развод.

Теперь он придет за мной как за ключом.

Глава 16. Ключ Ладожских

Глебов начал умирать на третьей ступени.

Мы еще не успели выйти из башни старого учебного двора. Тихон вел его вниз, двое стражников держали по сторонам, Ладислава несла запечатанный кристалл памяти, а Аскольд шел рядом со мной так близко, что я чувствовала тепло его плеча сквозь холодный воздух.

Все должно было быть просто.

Выйти. Доставить Глебова живым. Передать кристалл Буревому и Милораду. Поднять совет раньше, чем Кленецкий успеет превратить правду в очередную удобную формулировку.

Но простые планы в этой истории не жили долго.

Глебов вдруг захрипел.

Не громко. Страшнее. Сухо, будто воздух внутри него зацепился за невидимый крючок. Он согнулся, ударился плечом о стену, и серый знак на его горле вспыхнул такой резкой линией, что даже Тихон отпрянул на полшага.

— Не трогать шею! — крикнула я.

Тихон замер мгновенно.

Аскольд уже был рядом с Глебовым, но тоже не коснулся. Он посмотрел на печать, потом на меня.

— Это не просто немота.

— Нет.

Глебов упал на колени. Скрипящий сапог ударил по камню. Из его рта пошла кровь, тонкая темная полоска. Он пытался вдохнуть, но каждый вдох давался хуже предыдущего.

Ладислава поставила футляр с кристаллом на ступень и присела рядом, держа руку над его горлом.

— Морозный слой не держит. Печать срабатывает изнутри.

— Как снять? — спросил Аскольд.

— Никак без Раданы.

— До нее не довезем.

— Тогда надо хотя бы не дать печати забрать его сразу.

Глебов вдруг поднял на меня глаза.

В них уже не было вежливости. Только боль и страх. Он не мог говорить, но пальцы правой руки судорожно скребли каменную ступень.

Раз. Раз. Пауза. Два раза.

Не случайные движения.

— Он что-то показывает, — сказала я.

Тихон наклонился.

— Где?

Глебов снова ударил пальцами по камню. Потом с усилием повернул руку к стене. На камне возле его локтя проступила тонкая линия. Не трещина. Резьба. Раньше она была скрыта пылью и тенью.