Потому что без правды я была никем.

Женщиной в чужом теле. В чужом доме. С чужим мужем, чужой виной и чужой печатью на руке.

Аскольд медленно выпрямился.

— Вы действительно хотите открыть дело?

— Да.

— Полностью?

— Насколько это касается меня.

— Вы понимаете, что там не будет приятных ответов?

— Я не ищу приятные.

— И если ответы подтвердят вашу вину?

Внутри что-то дрогнуло. Не от страха перед судом. От мысли, что прежняя Дарина могла быть не жертвой, а участницей. Что я могла оказаться в теле женщины, из-за которой погибли люди.

Но даже если так, подпись вслепую не была решением.

— Тогда я узнаю, за что отвечаю.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые.

Не жену. Не обвиняемую. Не женщину, которой надо ткнуть пером в нужное место.

Человека, который задает неудобные вопросы.

— Белозар, — сказал он.

Канцелярист снова вздрогнул.

— Да, генерал?

— Уберите перо.

Тот растерянно посмотрел на него.

— Но грамота...

— Я сказал, уберите.

Белозар поспешно забрал перо со стола, будто оно стало опасным предметом.

Я не позволила себе выдохнуть с облегчением. Слишком рано.

Аскольд подошел ближе и взял со стола разводную грамоту. В свете свечей его лицо казалось еще жестче.

— Подписание откладывается до завтрашнего полудня.

— Нет, — сказала я.

Его глаза снова сузились.

— Опять нет?

— Не до завтрашнего полудня. До предъявления полного дела и осмотра подлинников.

Белозар зашептал:

— Госпожа, это невозможно...

— Тогда и моя подпись невозможна.

Аскольд положил грамоту обратно.

— Вы торгуетесь в положении, где у вас нет ни власти, ни союзников.

— Ошибаетесь.

— В чем именно?

— У меня есть здравый смысл.

Он почти усмехнулся. Почти. Уголок губ едва заметно дернулся, но взгляд остался холодным.

— Здравый смысл советовал бы вам подписать и уйти из моего дома живой.

На последнем слове зал стал другим.

Я услышала, как в камине треснуло полено. Как кто-то у двери переступил с ноги на ногу. Как Белозар шумно сглотнул.

Живой.

Это не было угрозой. Точнее, не прямой. В его голосе не было удовольствия. Но смысл дошел быстро: за стенами этого дома меня ждало не одиночество, а опасность.

И он это знал.

— Значит, развод меня не спасет, — сказала я.

— Развод снимет с вас часть ненужного внимания.

— Или снимет с меня вашу защиту.

Он замолчал.

Вот теперь я попала.

Не точно в истину, но рядом.

Я наклонилась над бумагами и снова прочитала пункт о прекращении защиты дома Воронцов. Формулировка была изящной, как хорошо заточенный нож. Добровольно. В полном разуме. Без принуждения. До завершения разбирательства.

— Кто составлял эту грамоту? — спросила я.

Белозар ответил слишком быстро:

— Высокая канцелярия.

— Не вы?

— Я только заверяю процедуру.

— Кто именно в канцелярии?

Он посмотрел на Аскольда.

— Госпожа, это не имеет отношения...

— Имеет. Документ составлен так, чтобы я сама отказалась от защиты до суда. Это выгодно не мне.

Аскольд не перебил.

Я посмотрела на него.

— И, возможно, не вам.

Тишина стала тяжелее.

Генерал медленно убрал руку с бумаг.

— Вы не представляете, о чем говорите.

— Тогда объясните.

— Вы хотите объяснений после всего, что сделали?

— Я хочу фактов.

Он шагнул ближе к столу, и в этот момент я увидела его не только как мужчину. Как силу, к которой этот мир привык. Как человека, за спиной которого были войска, приказы, драконы, северные границы и право решать чужие судьбы.

Страшный человек.

Но меня уже пытались убить в моем мире. Страх стал не стеной, а инструментом: он показывал, где опасно, но не имел права управлять руками.

— Вы моя жена, — сказал Аскольд. — Пока грамота не подписана, вы находитесь под моей ответственностью. И именно поэтому я решаю, что для вас безопасно.

Внутри чужого тела что-то отозвалось болью. Возможно, прежняя Дарина хотела когда-то услышать от него именно это. Ответственность. Защиту. Хоть что-то вместо холодного недоверия.

Но я услышала другое.

Я услышала клетку, пусть даже сделанную из правильных слов.

— Нет, генерал.

Он ждал продолжения.

Я встала.

Получилось не сразу. Ноги дрожали, длинное темное платье путалось у колен, голова кружилась после невозможного перехода между мирами. Я оперлась пальцами о край стола, но не села обратно.

Стоя, я все равно была ниже него.

Это не имело значения.

— Я могу быть вашей женой по документам, обвиняемой по делу и проблемой для вашего дома, — сказала я. — Но я не вещь, которую можно убрать, передать или защитить без ее согласия.

Белозар испуганно прошептал:

— Госпожа...

Я не посмотрела на него.

— Генерал, я вам не принадлежу.

Аскольд замер.

Не от ярости. Это было бы проще. Он замер так, будто я произнесла слова, которых в этом зале никто не ожидал услышать.

Камин трещал. За окнами шел снег. На столе лежала разводная грамота, которая должна была лишить меня последней защиты. На моем запястье под рукавом пульсировала боль.

А потом серебряный знак вспыхнул.

Не слабым отблеском.

Настоящим холодным светом.

Он прорвался сквозь ткань рукава, лег на бумаги, на пальцы, на алую печать. Канцелярист вскочил так резко, что кресло ударилось о пол. Стражники у двери схватились за оружие. Аскольд сделал шаг ко мне, но не коснулся.

Свет на запястье вытянулся тонкими линиями.

Круг.

Крыло.

Разрез.

Такая же печать была на кольце в моем мире. Такая же — на мужском перстне Аскольда.

Только теперь знак не молчал.

Бумага под моей рукой почернела по краю. Алая печать на обвинительной выдержке дрогнула, будто ее кто-то попытался стереть изнутри. На мгновение над столом проявилась другая линия — бледная, синяя, совсем не похожая на красный оттиск.

Я услышала резкий вдох Аскольда.

— Ладожская печать, — сказал Белозар побелевшими губами. — Она не должна была...

Он замолчал.

Поздно.

Аскольд повернул к нему голову.

— Продолжайте.

Канцелярист сжал край стола.

— Генерал...

— Что именно она не должна была?

Белозар молчал.

Я смотрела на свое запястье, на свет, на бумагу, и понимала только одно: прежняя Дарина боялась не зря.

Генерал медленно перевел взгляд на меня.

Впервые в его глазах не было полной уверенности.

— Что вы сделали? — спросил он.

Я посмотрела на почерневшую печать.

Потом на него.

— Ничего, — сказала я. — Похоже, документ просто начал говорить правду.

Глава 2. Чужая жена

Когда свет на моем запястье погас, самым громким в зале стало дыхание Белозара.

Он дышал часто, с присвистом, будто только что бежал по лестнице, хотя все это время сидел за столом и заверял чужую волю. Кресло, которое он опрокинул, лежало у его ног. Один из стражников уже хотел шагнуть к нему, но Аскольд поднял ладонь, и тот остановился.

Никто больше не двигался.

Я тоже не двигалась, хотя хотелось спрятать руку подальше от чужих взглядов. Серебряный знак под рукавом уже не светился, но кожа все еще горела. Боль была не сильной, зато настойчивой, как напоминание: это тело не пустой сосуд, не случайная оболочка, а часть мира, где кровь, печати и родовые клятвы имели настоящую силу.

И кто-то пытался эту силу заставить молчать.

— Ладожская печать не должна была что? — спросил Аскольд.

Белозар сглотнул.

— Генерал, я не имею права обсуждать распоряжения Высокой канцелярии без письменного допуска.

— В моем доме только что почернел официальный документ. Вы сказали, что печать не должна была сработать. Допуск я вам даю устно.

— Это не по форме.