— Молчите, князь, — сказала Радана.

— Я свидетельствую глупость.

Пока они спорили, я смотрела на решетку. Что-то в ней было неправильным. Камни снаружи сложены не как завал, а как крышка. Не чтобы навсегда закрыть. Чтобы открыть изнутри, если знаешь порядок.

На одном камне была едва видная буква.

Д.

Я достала детскую заколку и провела синим камнем по краю решетки. Ладожская печать на запястье ответила слабым теплом.

— Не надо плечом, — сказала я. — Здесь замок.

Аскольд застыл.

— Где?

— Не металлический. Памятный.

Я нажала на камень с буквой Д, потом на соседний, где под льдом проявилась кривая буква С.

Дарина.

Светозар.

Два детских знака на тайном выходе, который отец якобы завалил после их вылазки. Нет. Он оставил им путь. Возможно, в воспитательных целях. Возможно, потому что северные люди не закрывают запасные выходы полностью, даже если сердятся на детей.

Камни сдвинулись.

Тихон помог изнутри, и наружу хлынул холодный вечерний воздух.

Мы выбрались под обрывом, ниже старой сушильни, почти у самой кромки озера. Снег стал синим от сумерек. Небо темнело. До ночи оставалось совсем мало.

Светозара вынесли на плаще.

Он был без сознания, но дышал.

Радана сразу опустилась рядом с ним, проверяя печать на горле. Я стояла на коленях в снегу, прижимая к груди костяную пластину и заколку, и не могла заставить себя подняться.

Аскольд выбрался последним.

Он вышел из прохода, поставил ладонь на камень, и тот медленно встал обратно на место. Не полностью, но достаточно, чтобы скрыть лаз от случайного взгляда. Потом он пошатнулся.

Я оказалась рядом раньше, чем подумала.

Подставила плечо под его левую руку.

Он оперся не сразу. Сначала попытался удержаться сам. Потом, видимо, вспомнил наш разговор и позволил мне принять часть веса.

— Вы тяжелый, — сказала я.

— Дракон.

— Плохое оправдание.

— Другого нет.

Я хотела ответить, но увидела кровь на его повязке. Темную, свежую. И все резкие слова ушли.

— Садитесь.

— Сейчас...

— Не приказывайте мне жить, если сами не умеете садиться по просьбе.

Он посмотрел на меня.

И сел на ближайший камень.

Без спора.

Мир на секунду стал странно тише.

Радана, не поднимая головы от Светозара, сказала:

— Я бы заплакала от счастья, но занята.

Буревой выбрался следом, отряхнул снег с бороды и тяжело сел прямо на землю.

— Кто-нибудь запишите: князь Буревой свидетельствует, что Ладожские дети были умнее половины совета. Оставили выход, когда взрослые думали, что его закрыли.

Тихон уже отправил стражника к сушильне за санями и людьми. Второй проверял склон. Через несколько минут сверху донеслись голоса. Евсей, два воронцовских стражника и даже перепуганный Ратибор спускались к нам по узкой тропе.

Ратибор увидел Светозара и замер.

На его лице впервые не было ни раздражения, ни чиновничьей сухости.

Только страх.

— Он жив, — сказал он.

— Запишите, — ответила я.

Он сглотнул.

— Это меняет дело.

— Нет, — сказала я. — Это возвращает в дело человека, которого из него вычеркнули.

Ратибор смотрел на Светозара, на черную полосу у него на горле, на Радану, которая удерживала печать, и, кажется, впервые понимал, что его аккуратные формулировки пахнут не чернилами, а чужой болью.

Или делал вид.

Я пока не решила.

Евсей опустился рядом со Светозаром. Старые пальцы осторожно коснулись волос у него на виске.

— Мальчишка, — прошептал он. — Живой, значит.

Светозар не очнулся, но дыхание стало ровнее.

Аскольд поднялся снова. На этот раз я не стала его удерживать. Он уже не шатался так сильно, а в его лице появилось то выражение, при котором спорить было бессмысленно: не упрямство, а необходимость.

— В Ладожский дом, — сказал он. — Там Радана снимет первый слой печати. Потом едем в крепость.

— Не в крепость, — возразила я. — Кленецкий ждет именно там.

— Поэтому едем не сразу. Сначала закрепим свидетельство здесь.

— Светозар не говорит.

— Но он жив. И это уже ломает часть их версии.

— Они скажут, что мы его прятали.

— Скажут.

— Что мы подделали письмо.

— Скажут.

— Что я привела вас в нижний ход, чтобы создать ложного свидетеля.

— Скажут и это.

Я смотрела на него, ожидая продолжения.

Аскольд повернулся к Светозару.

— Поэтому завтра мы не будем просить их поверить словам. Мы принесем живого человека, печать на его горле, записку нападавших, следы нижнего хода, синюю пыль, письмо и костяную пластину. А если им все равно будет удобнее верить Кленецкому, значит, я узнаю, сколько гнили в совете.

Буревой поднял руку.

— Одну гнилую доску уже вычеркивайте. Я не люблю, когда при мне прячут живых людей под лед.

— Учту, князь.

Ратибор тихо сказал:

— Высокая канцелярия потребует передать Светозара под свой надзор.

Радана подняла голову.

— Пусть попробует.

В ее голосе было столько ледяного спокойствия, что даже Буревой посмотрел с уважением.

— Господин Лесницкий, — сказала я. — Вы сегодня видели живого Светозара Ладожского, немотную печать, закрытый родовой ход и нападение людей, которые пытались забрать пластину и сжечь письмо. Вы можете написать правду или стать еще одной рукой, которая закрывала ему рот. Выбирайте осторожно. В этот раз свидетелей больше, чем вам удобно.

Ратибор опустил глаза к своей книжице.

— Я внесу факты.

— Все факты.

— Все, которые видел.

— Хорошее начало.

Он ничего не ответил.

До Ладожского дома Светозара несли на плаще. Сани подогнали к нижнему склону, но последний участок был слишком узким. Аскольд хотел помочь, однако Радана так посмотрела на него, что он остался рядом со мной, злой, бледный и временно послушный.

Это, наверное, тоже стоило внести в протокол как редкость.

У сушильни нас догнал гонец из крепости.

Молодой стражник, весь в снегу, с запечатанным футляром у груди. Тихон принял его первым, проверил печать и передал Аскольду.

— От Милорада, генерал. Срочно.

Аскольд сломал печать.

Я стояла рядом и видела, как меняется его лицо по мере чтения. Не удивление. Не страх. Холодная, окончательная злость.

— Что там? — спросила я.

Он передал лист мне.

Почерк Милорада был ровный, но строки шли плотнее обычного, будто правник писал быстро.

“Кленецкий созвал разводный суд на рассвете. Основание: госпожа Воронец якобы скрывала живого Светозара Ладожского, использовала родовые ходы для сокрытия улик и ввела генерала Воронца в заблуждение через истинный отклик. Отдельным требованием поставлен вопрос о временном отстранении вас, генерал, от командования Северным крылом до завершения проверки.”

Ниже, уже другой строкой:

“Возвращайтесь с тем, что у вас есть. И не отдавайте свидетеля канцелярскому лекарю.”

Я медленно сложила лист.

Светозар лежал на плаще у входа в сушильню. Живой. Без голоса. С черной печатью на горле, которую поставили те, кто теперь собирался обвинить меня в его сокрытии.

Аскольд посмотрел на восток, туда, где за снегом и лесом стояла крепость Воронцов.

— На рассвете, значит.

— Они спешат, — сказала я.

— Потому что мы тоже успели.

Я посмотрела на брата прежней Дарины.

На его худые руки. На следы веревок. На губы, с которых еще не стерлась кровь после попытки произнести мое имя.

Свидетель был найден.

Но голоса у него не было.

И утром в Северном зале за него снова попробуют говорить другие.

Глава 12. Разводный суд

Рассветный суд начался не в Северном зале.

Он начался в Ладожском доме, когда Радана склонилась над Светозаром, сняла с его горла первый слой немотной печати и сказала:

— Если он сейчас заговорит, я лично ударю его по голове. Лечебно.