Светозар лежал на узкой кровати в старой гостевой комнате. Евсей велел натопить ее так жарко, что на окнах потек лед, но брат Дарины все равно дрожал под двумя одеялами. Черная полоса на его шее стала уже не такой яркой, зато по краям проступили серые нити, похожие на тонкие корни под кожей.

Я сидела рядом и держала его руку.

Не потому, что могла чем-то помочь. Просто если бы отпустила, мне казалось, он снова исчезнет под берегом, за каменной дверью, где его держали без голоса и права на правду.

Светозар открыл глаза, когда за окнами еще стояла темнота.

Взгляд сначала был мутным. Потом он увидел меня и попытался подняться.

— Нет, — сказала Радана, даже не оборачиваясь. — Любое геройство после моего лечения согласуется письменно, за три дня и с печатью врача. Лежите.

Он слабо моргнул.

— Она не шутит, — сказала я. — Я проверяла.

Губы Светозара дрогнули. Не улыбка, но попытка.

Радана вложила ему в руку мел и пододвинула маленькую доску, которую Евсей принес из старой кладовой. Пальцы Светозара дрожали. Он долго не мог удержать мел правильно, и я уже хотела помочь, но он упрямо сжал его сам.

Первые буквы вышли кривыми.

КРИСТАЛЛ НЕ ВЕСЬ.

Я посмотрела на Радану.

— Какой кристалл?

Светозар стер слово рукавом, но сил у него почти не было. Мел скользнул по доске, оставляя слабую белую пыль.

ПАМЯТЬ. ОБРЕЗАЛИ.

Аскольд стоял у окна, перевязанный, бледный, в чужом дорожном плаще, потому что его собственный был порван и пропитан кровью после оборота. На эти слова он повернулся к кровати.

— Ты видел кристалл памяти?

Светозар кивнул.

Радана сразу положила ладонь ему на плечо.

— Не говорите. Пишите только самое важное. И коротко.

Светозар сжал мел так, что тот треснул.

ЖАРИН. ДАРА. НИЖНИЙ СКЛАД. ПОСЛЕ СИНИХ. НЕ ДО.

Я прочитала строку дважды.

— Они покажут запись, где Дарина будто встретилась с Жариным, — сказала я.

Светозар закрыл глаза. Потом открыл и кивнул.

Аскольд подошел ближе.

— Когда была настоящая встреча?

Светозар вывел:

ПОСЛЕ. ОНА УЖЕ ЗНАЛА.

Больше он писать не смог. Мел выпал из пальцев, голова повернулась набок. Радана тихо выругалась, проверила его дыхание и накрыла горло теплой тканью с лекарственным знаком.

— Достаточно. Если вы сейчас продолжите его допрашивать, я начну лечить вас всех одинаково грубо.

Буревой, сидевший у стены на низком сундуке, тяжело поднялся.

— Мне этого хватит для совета. Живой свидетель найден. Печать на горле есть. Письмо есть. Нападение было. Теперь еще и предупреждение о кристалле памяти.

— Предупреждение не доказательство, — сказал Аскольд.

— Зато хорошая причина не хлопать ушами, когда Кленецкий начнет показывать свой театр.

Я посмотрела на Светозара.

Он снова провалился в тяжелый сон. Рука его лежала поверх одеяла, костлявая, с синими венами и следами веревок на запястьях. Я осторожно накрыла ее своей ладонью.

— Он выдержит дорогу?

Радана поджала губы.

— До крепости — да. До заседания — нежелательно. Но если мы оставим его здесь, канцелярия скажет, что мы прячем свидетеля. Если привезем, они будут делать вид, что он ничего не значит, потому что молчит. Выбор между плохим и худшим.

— Значит, берем плохое, — сказал Аскольд.

Он говорил ровно, но я видела, как туго держится его сдержанность. Раненое плечо болело. Драконий оборот после ранения и боя забрал силы. Он должен был лежать под присмотром Раданы, а не идти на рассветный суд, где его собирались лишить командования.

Но если бы я сказала это вслух, он не послушал бы.

И, что хуже, был бы прав.

Через полчаса мы выехали из Ладожского дома.

Светозара уложили в закрытые сани под присмотром Раданы и Никиты. Буревой ехал рядом с ним как свидетель. Я сидела во вторых санях, но почти всю дорогу смотрела в маленькое окно на темную фигуру Аскольда впереди. Он опять был верхом, хотя Радана велела ехать в санях. На этот раз я не спорила за нее.

Существовали упрямства, которые нельзя было победить до боя.

И существовали бои, в которые человек должен войти на своих ногах, даже если эти ноги еле держат.

Крепость Воронцов встретила нас открытыми воротами и чужими фонарями.

Внутренний двор был полон людей. Не так, как вчера днем, когда совет только прибыл. Теперь дом выглядел так, будто внутри него уже вынесли решение и ждали только, когда обвиняемые вернутся за приговором.

На ступенях нижнего входа стоял Милорад.

Без плаща, с папкой под мышкой и таким лицом, что шутить он сегодня не собирался.

— У них есть кристалл памяти, — сказал он вместо приветствия.

— Знаем, — ответила я.

Милорад посмотрел на меня внимательнее.

— Тогда у нас есть хотя бы одно преимущество. Вы не удивитесь первой.

— Кленецкий уверен, что запись решит дело?

— Он уверен, что люди любят смотреть больше, чем думать.

Аскольд спешился. Делал это медленнее, чем обычно, но удержался. Тихон подошел к нему, будто хотел помочь, однако генерал коротко покачал головой.

— Где заседание?

— Северный зал. Разводный суд открыли формально. Кленецкий соединил вопрос о расторжении брака с проверкой вашей благонадежности как главы Северного крыла.

— Кто председатель?

— Кленецкий добивался себя. Буревой успел передать протест через гонца. В итоге председательствует княгиня Ясена Ольшанская. Она прибыла ночью от третьего северного дома.

— Ее позиция?

— Не любит Кленецкого. Но еще больше не любит беспорядок.

— Значит, будет слушать того, кто покажется ей менее опасным для порядка, — сказала я.

Милорад кивнул.

— Именно. Поэтому прошу всех: меньше красивых обвинений, больше последовательности.

Радана вышла из саней позади нас.

— Я буду говорить только о состоянии пациентов и о печатях. А если кто-то потребует передать Светозара канцелярскому лекарю, я нарушу порядок заседания.

— Насколько сильно? — спросил Милорад.

— Зависит от его настойчивости.

— Хорошо. Я подготовлю правовую формулировку на случай телесного вреда в защиту пациента.

Буревой спустился следом.

— Вот за это я люблю старого гриба. Он даже драку оформит в трех экземплярах.

Милорад впервые за утро почти улыбнулся.

— Только если князь подпишет без поправок.

Светозара внесли на носилках.

Когда его пронесли через двор, разговоры вокруг стихли. Люди смотрели на него и не сразу понимали, кого видят. Беглеца? Предателя? Мертвого, который оказался живым? Или человека, которого слишком удобно было считать исчезнувшим?

Я шла рядом и ловила взгляды.

Некоторые были испуганными. Некоторые — злорадными. Но один взгляд я почувствовала раньше, чем увидела.

Ладислава Морозная стояла у входа в западную галерею.

Сегодня она была в темно-сером платье, почти без украшений. Ни белого меха, ни мягкой улыбки. Лицо спокойное, но в глазах напряжение. Она смотрела не на Светозара. На Аскольда.

Потом перевела взгляд на меня.

— Дарина Яровна, — сказала она тихо, когда мы проходили мимо. — Вы все-таки нашли брата.

— Его не теряли, леди Морозная. Его прятали.

— Сильное обвинение.

— Да. Поэтому я предпочту произнести его в зале, где пишут протокол.

Она чуть склонила голову.

— Осторожнее. Сегодня протокол может стать не защитой, а петлей.

— Тогда посмотрим, на чьей шее он затянется.

Аскольд не остановился. Не вмешался. И это было правильно. Я не нуждалась в том, чтобы он отвечал за меня Ладиславе. Мне было важнее, что он не считал мой голос помехой.

В Северном зале было холодно.

Не от камня и не от зимы за окнами. От людей, которые сидели за длинным столом и уже успели решить, какие слова им удобнее слышать.

Остромир Кленецкий поднялся при нашем входе.

Он выглядел свежим, выспавшимся и почти печальным. Вежливость на лице была такой безупречной, что хотелось проверить ее на подлог так же, как печать в архивном журнале.