— Да. Очень люблю моменты, когда последствия наконец догоняют тех, кто к ним привык только отправлять других.

Княгиня Ольшанская долго смотрела на стол. Потом на кристалл памяти. Потом на Светозара.

— Разводная процедура приостанавливается до проверки кристалла и состояния Светозара Ладожского, — сказала она наконец. — Госпожа Воронец остается под защитой дома Воронцов, но не покидает крепость без решения совета. Светозар Ладожский помещается в лечебное крыло дома Воронцов под наблюдение Раданы Берестовой и свидетеля от совета.

Я выдохнула не сразу.

Слишком рано было радоваться.

Кленецкий тоже это знал.

— А вопрос о командовании Северным крылом? — спросил он.

Княгиня посмотрела на Аскольда.

— Генерал Воронец, вы действительно заинтересованная сторона. Ваши действия за последние сутки дали основания как для пересмотра дела, так и для проверки ваших решений. До окончания первичной проверки вы временно отстраняетесь от оперативного командования Северным крылом. Полномочия переходят полковнику Мирославу Драгунову. Дом Воронцов остается за вами. Воинские приказы — нет.

Слова ударили тихо.

Без крика.

Без звона оружия.

Просто часть мира, на которую опирался Аскольд, убрали из-под его ног.

Я повернулась к нему.

Он не побледнел. Не возразил. Не попытался удержать власть красивой фразой. Только снял с груди темный знак командования — маленькое крыло с серебряной чертой — и положил на стол перед княгиней.

Металл коснулся дерева с коротким сухим звуком.

— Принимаю решение совета, — сказал он. — Но не отказываюсь от требования расследования.

Кленецкий смотрел на знак командования.

Мне показалось, что в его глазах на мгновение появилось удовлетворение.

Слишком рано.

Аскольд повернулся к нему.

— Вы добились моего отстранения, Остромир Валентинович. Не путайте это с моей слепотой.

Кленецкий улыбнулся.

— Без приказов ваша слепота или прозрение мало что изменят.

— Посмотрим.

Ни угрозы.

Ни громкого обещания.

Только спокойное слово человека, которого лишили должности, но не воли.

Суд закрылся после короткой череды формальностей. Писари записывали решения. Советники вставали, переговаривались вполголоса. Ладислава ушла первой, даже не взглянув на меня. Белозар, наоборот, смотрел слишком долго, будто впервые понимал, что его цепь на груди не защищает от чужих преступлений, если он сам держал для них дверь.

Светозара увезли в лечебное крыло. Радана пошла рядом, не подпустив канцелярского лекаря ближе чем на три шага. Буревой громко заявил, что будет сидеть у лечебницы как северный гриб и портить настроение каждому, кто придет с неправильной печатью.

Я осталась в зале почти последней.

Аскольд стоял у стола, где уже не было его командного знака.

Без него он не стал меньше. Но пространство вокруг изменилось. Люди смотрели на него иначе: кто-то с тревогой, кто-то с осторожной надеждой, кто-то с быстрым расчетом. Власть всегда сразу показывает, кто любил человека, а кто только его должность.

Я подошла.

— Вы потеряли командование из-за меня.

Он посмотрел на меня устало.

— Нет.

— Аскольд.

Имя снова вышло без титула. На этот раз я не стала прятать его обратно.

— Я потерял его из-за собственных решений, — сказал он. — Часть из них была неправильной раньше. Часть — правильной сегодня. Не забирайте у меня ответственность. Даже из чувства вины.

Слова попали точно.

Слишком точно.

— Я хотела подписать, — призналась я. — На секунду. Чтобы вас не отстранили.

— Я видел.

— И остановили.

— Да.

— Почему?

— Потому что ваша свобода не должна быть платой за мой мундир.

Я посмотрела на пустое место на его груди.

— Вам больно?

Он не стал делать вид, что не понял.

— Да.

Этот ответ был хуже любого героического “нет”.

Я кивнула.

— Тогда тем более не надо было платить мной. Я дорого стою, но не в этой валюте.

Он смотрел на меня несколько секунд.

А потом впервые за все время почти улыбнулся не краем губ, не тенью, а по-настоящему. Усталой, короткой, живой улыбкой, которая исчезла почти сразу, но успела сделать что-то опасное с моим дыханием.

— Запомню, — сказал он.

В дверях появился Тихон.

— Ген... — Он запнулся, будто не знал, имеет ли право использовать прежнее обращение. Потом выпрямился. — Аскольд Ратмирович, полковник Драгунов принял командование. Но часть людей спрашивает, кому подчиняется охрана госпожи Воронец и Светозара Ладожского.

Аскольд посмотрел на меня.

— Формально охрана дома остается за мной.

— А неформально? — спросила я.

— Неформально Кленецкий попробует забрать их через новый приказ до вечера.

— Значит, у нас меньше дня.

Тихон перевел взгляд с него на меня и обратно.

— Что прикажете?

Аскольд на мгновение закрыл глаза. Привычка командовать не исчезает по решению совета. Но приказ сейчас мог стать нарушением.

Он открыл глаза и сказал:

— Я не приказываю. Я прошу тех, кто служит дому Воронцов, а не только знаку на мундире, остаться у лечебного крыла до письменного решения совета.

Тихон кивнул так, будто услышал приказ громче любого прежнего.

— Понял.

Он ушел.

Я посмотрела на Аскольда.

— Вы только что нашли способ отдавать приказ без приказа.

— Я учусь у вас говорить неудобно.

— Осторожнее. Это заразно.

— Уже поздно.

Мы стояли в пустеющем Северном зале рядом со столом, где час назад пытались решить мою судьбу, его должность и цену правды.

За окнами светало.

Снег во дворе стал не черным и не синим, а серым. Обычным. Как утро после слишком долгой ночи.

Но покой не пришел.

Из коридора донеслись быстрые шаги. Милорад вошел без стука, что для него само по себе было плохим знаком.

— Кленецкий запросил доступ к лечебному крылу через новый приказ княгини Ольшанской, — сказал он. — И еще одно.

— Что? — спросил Аскольд.

Милорад посмотрел на меня.

— Савелия Жарина нашли.

Сердце ударило сильнее.

— Где?

— В нижнем городе. Мертвым. А рядом с телом — записка с вашей печатью, госпожа Воронец.

Я не сразу почувствовала холод.

Сначала увидела лицо Аскольда.

Он понял то же, что и я.

Пока мы вытаскивали живого Светозара из-под льда, кто-то уже готовил следующую мертвую подпись.

Глава 13. Город под снегом

Живого свидетеля можно запугать, отравить, лишить голоса и спрятать под лед.

Мертвого свидетеля удобнее всего заставить говорить чужой печатью.

Именно поэтому известие о смерти Савелия Жарина прозвучало не как конец одной нити, а как начало новой ловушки. Той самой, которую уже успели разложить на столе до того, как мы нашли Светозара.

Милорад стоял у дверей Северного зала с листом в руке и не торопился повторять сказанное. Он был из тех людей, кто понимал: плохую новость не стоит украшать. От этого она не становится легче, только пачкает слова.

— Где тело? — спросил Аскольд.

После суда он уже был не командующим Северного крыла. Знак с груди лежал на столе у княгини Ольшанской, а оперативные приказы переходили к полковнику Драгунову. Но вопрос прозвучал так, что никто в коридоре не ошибся: перед ними все еще человек, привыкший отвечать за опасность, даже когда у него отняли право отдавать приказы.

— Нижний город, Старые соляные склады, — ответил Милорад. — Нашел городской дозор. Кленецкий уже направил туда Миронега Глебова и канцелярского лекаря. Записку с печатью госпожи Воронец пока держит городской старший, но долго он не выдержит давления.

— Что в записке? — спросила я.

Милорад посмотрел на меня поверх очков.

— Копии нет. По докладу гонца: приглашение Жарину явиться к складам, потому что у вас якобы есть доказательство вашей невиновности. Подпись — Дарина Ладожская-Воронец. Печать — ваша.