Я встала.

Аскольд чуть повернулся ко мне, но не остановил.

— Прошу суд обратить внимание на три вещи. Первая: запись начинается с фразы Жарина без начала сцены. Мы не слышим, о чем говорили до нее. Вторая: в момент слов “тогда подпись нужна сегодня” движение губ Дарины не совпадает с первым звуком. Третья: пламя свечи у родовой доски исчезает на долю мгновения и появляется снова без изменения положения людей. Это не естественный сбой света. Это шов.

Белозар побледнел.

Кленецкий не изменился.

— Госпожа Воронец, вы теперь разбираетесь и в кристаллах памяти?

— Я разбираюсь в подделках. Они меняют материалы, но не привычки. Тот, кто режет запись, заботится о главной фразе и забывает о мелочах по краям.

— Вы строите защиту на свечах?

— Я строю вопрос на несоответствиях. Ответ должен дать хранитель кристаллов, а не вы.

Княгиня Ольшанская повернулась к канцелярскому писарю.

— Есть технический хранитель при записи?

Писарь замялся.

Кленецкий ответил вместо него:

— Кристалл заверен Высокой канцелярией.

— Я спросила не о печати, а о человеке, который может подтвердить целостность записи, — сказала княгиня.

Впервые я увидела, как Кленецкийу пришлось сделать паузу.

Короткую.

Но настоящую.

— Хранитель находится в центральном архиве. Его можно вызвать.

— Когда?

— В течение двух дней.

— А разводный суд вы созвали на рассвете, — сказал Милорад. — С доказательством, целостность которого прямо сейчас подтвердить некому.

Ладислава вмешалась мягко:

— Даже если запись неполна, ее смысл достаточно ясен. Госпожа Воронец была в комнате с Жариным и Светозаром. Речь шла о синих ящиках, подписи и допуске. Разве это не подтверждает, что она как минимум скрывала важные обстоятельства?

Я повернулась к ней.

— Подтверждает, что она пыталась остановить или понять то, что уже происходило.

— В записи она говорит о подписи.

— В записи она говорит фразу, начало которой обрезано. Вы слышали только то, что вам дали услышать.

— Очень удобно считать все против вас обрезанным.

— Еще удобнее показывать кусок и называть его целым.

Светозар вдруг дернулся на носилках.

Радана удержала его, но он уже пытался что-то сказать. Из горла вырвался хрип, и по губам пошла кровь.

— Не смейте, — резко сказала Радана. — Пишите.

Никита подал доску. Светозар с трудом поднял руку. Мел скользил по поверхности, ломался, но он все-таки вывел:

ДАРА СКАЗАЛА: НЕ ПОДПИСЫВАЙ.

Зал замер.

Светозар стер край ладонью и продолжил, буквы пошли ниже, криво:

ЖАРИН СКАЗАЛ СИНИЕ УЙДУТ. ДАРА: ВЕРНИ КРАСНЫЕ. КРИСТАЛЛ ОБРЕЗАН.

Кленецкий поднялся.

— Свидетель находится под влиянием семьи и тяжелой печати. Его записи не могут быть приняты без независимого дознания.

Буревой ударил ладонью по столу.

— А ваш кристалл, значит, может быть принят без хранителя? Очень изящно. Живой человек вам не годится, зато обрезанная картинка годится.

Княгиня Ольшанская посмотрела на Светозара.

— Светозар Ладожский, вы способны подтвердить, что запись не полная?

Светозар кивнул.

— Вы видели момент, который не вошел в запись?

Он снова кивнул.

— Можете написать, кто обрезал кристалл?

Светозар застыл.

Страх на его лице был таким резким, что даже те, кто хотел считать его удобным свидетелем, увидели: он не просто не помнит. Он боится того, что вшито в молчание.

Радана тихо сказала:

— На него наложена не только немота. Есть слой, который режет память при попытке назвать имя. Я не сниму его в зале.

— Но он может указать на причастность? — спросила княгиня.

— Да. Если вопрос не требует имени.

Кленецкий сложил руки.

— Это становится фарсом. Обвиняемая жена, заинтересованный муж, брат с поврежденной памятью, целительница дома Воронцов и князь, который с самого начала демонстрирует личную неприязнь к канцелярии.

— Неприязнь к канцелярии у меня деловая, — сказал Буревой. — Личную вы еще не заслужили.

Кленецкий не обратил на него внимания.

— Суд должен вернуться к главному. Брак генерала Воронца и Дарины Ладожской-Воронец стал угрозой для расследования. Истинный отклик между ними влияет на решения генерала. Он вывез ее к месту дела, вскрыл опечатанный маяк, нарушил порядок осмотра Ладожского дома, вступил в вооруженный конфликт по пути и теперь отказывается признавать очевидное. Я требую завершить разводную процедуру, передать госпожу Воронец под наблюдение Высокой канцелярии, а генерала Воронца временно отстранить от командования Северным крылом до выяснения степени его вовлеченности.

Слова были подготовлены заранее.

Слишком ровные. Слишком удобные.

Вот настоящая цель суда.

Не только я.

Аскольд.

Если он продолжит защищать расследование от канцелярии, его уберут. Если отступит — меня передадут Кленецкому, Светозара заберет канцелярский лекарь, а найденные доказательства утонут в описях.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

Вот сейчас мне захотелось сделать то, что прежняя Дарина, возможно, делала не раз: решить за него. Подписать, уйти, убрать себя из линии удара. Сказать, что развод согласна продолжить, лишь бы он сохранил командование и мог расследовать дальше.

Мысль была почти благородной.

И очень опасной.

Потому что свобода, принесенная в жертву чужой власти, редко кого спасает.

Аскольд повернул голову ко мне.

Не знаю, что он увидел на моем лице, но понял сразу.

— Не надо, — сказал он тихо.

Всего два слова. Но в них было столько точного понимания, что я на мгновение забыла о зале.

— Я ничего не сказала.

— Вы уже решили.

— Не за вас.

— За себя против себя.

Я не смогла ответить.

Княгиня Ольшанская нахмурилась.

— Генерал Воронец, суд ждет вашего ответа на требование.

Аскольд поднялся.

Он сделал это медленно, и я увидела, как боль прошла по его лицу и исчезла. Не потому, что перестала болеть. Потому что он убрал ее туда, где ей не место во время решения.

— Разводная процедура приостанавливается, — сказал он.

Кленецкий чуть улыбнулся.

— Вы не имеете права единолично остановить суд.

— Я имею право отозвать согласие дома Воронцов на развод по взаимной процедуре. Вчера госпожа Воронец уже доказала, что предложенная грамота лишала ее защиты и доступа к документам. Сегодня предъявлен кристалл памяти с признаками обрезки. Найден живой Светозар Ладожский с немотной печатью. Обнаружены следы синих кристаллов на Северном маяке и клеймо Жарина у нижнего склада. До проверки этих фактов развод не семейное решение, а способ вывести ключевого свидетеля из-под защиты.

— Вы говорите как защитник жены, — сказал Кленецкий.

— Я говорю как генерал, который слишком поздно перестал верить вашим бумагам.

Зал замер.

Кленецкий медленно выпрямился.

— Осторожнее, Аскольд Ратмирович.

— Нет, — сказал Аскольд. — Осторожным я был четыре месяца. Этого хватило, чтобы мертвых записали в строку, живого спрятали под лед, а женщину с удержанной печатью привели к разводной грамоте. Теперь я требую нового военного расследования по Северному маяку, независимой проверки кристалла памяти, ареста Савелия Жарина при обнаружении и отстранения всех канцелярских лекарей от Дарины Воронец и Светозара Ладожского до решения совета.

— Вы не можете требовать ареста моего интенданта, — сказала княгиня Ольшанская, но голос ее звучал уже иначе. Не как отказ. Как проверка границ.

— Могу требовать задержания человека, чье клеймо найдено на месте подмены кристаллов и чье имя названо свидетелем.

— Свидетель не говорит.

— Свидетель пишет. Потому что кто-то наложил на него печать, чтобы он не говорил.

Буревой поднялся.

— Я поддерживаю требование нового расследования.

Ладислава резко посмотрела на него.

— Князь, вы понимаете последствия?