— Ты не виновата.

— Я должна была проверить.

— Ты проверила то, что могла. Поддельная печать для того и нужна, чтобы пройти проверку.

Она заплакала сильнее, но уже беззвучно.

Тихон внес стул к двери и положил на него тканевый сверток.

— Генерал, караульный Степан исчез. Кухонный мальчик говорит, что поднос передал ему человек в форме внутренней стражи. Лица он не разглядел. На кухонном входе нашли вторую пломбу с печатью Тихона. Подложную.

Аскольд даже не повернулся сразу.

Сначала он посмотрел на флакон. Потом на мое запястье. Потом на Радану.

— Это тот же состав, которым удерживали ее печать?

Радана закрыла футляр.

— Да. Слабее, чем тогда, но основа та же.

Слова легли тяжелее любого обвинения.

Меня не просто пытались отравить после архива. Меня пытались вернуть в состояние прежней Дарины: слабой, путающей память, неспособной заставить родовую печать говорить.

А может быть, не меня.

Ее.

Ту женщину, которая писала в дневнике неровным почерком: “Не верь моей печати”.

Аскольд подошел к окну и резко отдернул штору. За стеклом темнел двор. Снег падал густо, скрывая следы почти сразу после того, как они появлялись.

— Закрыть все ворота, — сказал он Тихону. — Внутреннюю стражу разделить на тройки, никого одного не оставлять. Степана найти живым. Или с теми, кто помог ему уйти. Бориславу перевести в соседнюю комнату, под охрану. Еду, воду, лекарства — только через Радану и Милорада, с двойной проверкой.

— Есть, генерал.

Тихон ушел.

Я смотрела на Аскольда и понимала: сейчас он не просто охраняет меня. Он защищает собственный дом от того, что уже проросло внутри.

Он повернулся ко мне.

— Кто-то хочет, чтобы вы не дошли до суда.

— Нет, — сказала я.

Его взгляд стал жестче.

— Нет?

— Кто-то хочет, чтобы я дошла до суда молча. С подложной печатью, слабой памятью и вашей уверенностью, что все уже доказано.

Аскольд ничего не ответил.

И это молчание было честнее любых обещаний.

Радана убрала флакон в защитную коробку и тихо добавила:

— Тот, кто сделал это, знал не только мои печати. Он знал, как именно была связана родовая печать госпожи Воронец.

Я провела пальцами по запястью. Серебряный знак был теплым, живым, но вокруг него оставался серый след.

— Значит, он не снаружи, — сказала я. — Он уже давно внутри.

Глава 6. Истинность не любовь

Я думала, что после яда самое трудное — не потерять сознание.

Ошиблась.

Самым трудным оказалось сидеть в кресле, смотреть, как Радана запечатывает отравленный флакон в защитную коробку, и понимать: меня снова пытались превратить в удобную женщину. Не убить сразу, не убрать с дороги грубой силой, а сделать слабой, сомневающейся в собственной памяти, неспособной доказать даже то, что видела своими глазами.

Так работали люди, которые знали цену бумаге и молчанию.

Они не просто прятали доказательства.

Они делали так, чтобы свидетель сам перестал себе верить.

Радана протерла мои пальцы второй влажной тканью. Первая уже лежала в медной чаше, свернувшись серым комком. Пепел, которым был смазан воск, въелся в кожу не глубоко, но запястье продолжало ныть. Серебряный знак Ладожских под кожей то теплел, то снова становился холодным.

Аскольд стоял у стола. На его ладонях тоже остались следы обработки: кожа покраснела, на правой руке проступила тонкая серая линия, похожая на отпечаток моего знака.

Я смотрела на нее дольше, чем следовало.

Он заметил.

— Это пройдет, — сказал он.

— Вы спрашивали у Раданы или решили сами?

— Радана сказала, что пройдет.

Целительница, не поднимая головы, сухо добавила:

— Если генерал в ближайшие часы не начнет доказывать, что драконья кровь сильнее здравого смысла.

— Я не планировал.

— У вас это часто выходит без плана.

В другое время я бы усмехнулась. Сейчас сил хватило только на короткий вдох.

За дверью менялась стража. Я слышала шаги, тихие голоса, металлический звук застежек. После попытки отравления дом Воронцов перестал притворяться спокойным. Он дышал тревогой: осторожно, через закрытые двери, но все равно слышно.

Бориславу увели в соседнюю комнату под охраной. Она не хотела уходить, смотрела на меня так, будто оставляла на краю пропасти. Пришлось пообещать, что я не умру за те десять минут, пока Радана будет ругаться с генералом без свидетелей.

Радана действительно ругалась.

Тихо, аккуратно, так, что каждое слово было точнее удара.

— Вы дали слишком много огня, — сказала она Аскольду, снова взяв его руку. — Еще немного, и я лечила бы ожог вместо отравления.

— Если бы дал меньше, пепел ушел бы в печать.

— Да. Поэтому в следующий раз не делайте вид, что умеете лечить лучше меня.

— В следующий раз я предпочту не допустить отравления.

— Прекрасное намерение. Жаль, что намерения плохо работают против людей, у которых уже есть ваши коридоры, ваши печати и ваши караульные.

Аскольд промолчал.

Я подняла глаза.

Он не спорил не потому, что нечего было сказать. Потому что она была права. В его доме кто-то ходил ночью через закрытые проходы, подделывал стражевые знаки и пользовался устройством архива лучше многих законных служащих.

Для человека, привыкшего отвечать за порядок, это должно было быть не просто провалом. Личной раной.

Но меня его раны сейчас интересовали меньше, чем мои.

— Радана, — сказала я. — Что именно было в воске?

Она наконец отпустила руку Аскольда и повернулась ко мне.

— Ледяная сонь, печатный пепел, немного сонного корня и закрепитель. Последний обычно используют в канцелярии для правовых слоев на бумаге.

— Поэтому лекарство пахло как документ.

— Да.

— Если бы я выпила?

— Вы бы уснули. Глубоко, без снов, с провалами памяти после пробуждения. Но яд был не для желудка. Его нанесли на воск, чтобы вы коснулись печатью или кожей рядом с ней.

— Значит, человек знал, что я стала осторожной.

— Или надеялся на усталость.

Я посмотрела на флакон в защитной коробке.

Усталость. Самое простое оружие. Человек не всегда проигрывает потому, что слаб. Иногда его просто доводят до состояния, когда он пропускает мелочь.

В моем мире меня убили после долгого рабочего дня. Здесь почти отравили после нескольких часов в архиве.

Очень похожий почерк, если не смотреть на магию.

— Этот состав уже использовали на мне раньше? — спросила я.

Радана не стала отвечать сразу. Она закрыла футляр, поставила его на стол и только потом села напротив. Целительница выглядела собранной, но я видела напряжение в пальцах.

— Да.

Ответ оказался ожидаемым. От этого не легче.

— Когда?

— После второго визита Кленецкого и после канцелярского лекаря. Я не могу доказать, что это была та же смесь, потому что тогда у меня не было образца. Но след на вашей печати и сегодняшняя реакция совпадают.

— Что он делал?

— Зажимал родовой отклик. Ослаблял память тела. Отделял вашу кровь от знака.

Я нахмурилась.

— Поясните так, чтобы человек без местного образования понял, насколько это плохо.

Радана посмотрела на Аскольда.

Он стоял неподвижно, но я заметила, как напряглись его плечи.

— Родовая печать не просто украшение, — сказала целительница. — Она подтверждает волю носителя. В сильных родах печать способна возразить лжи, если ложь касается крови, имущества, клятвы или брачного права. Ее нельзя заставить говорить за вас так же легко, как можно подделать чернила. Но можно ослабить связь между человеком и печатью.

— Тогда печать молчит?

— Или отвечает с задержкой. Или принимает чужое закрепление за ваше решение.

Я медленно сжала пальцы.

— То есть меня можно было подвести к документу, поставить рядом мою руку, произнести нужную формулу — и печать подтвердила бы не то, что я хочу, а то, что на нее наложили?