Аскольд сразу повернулся к ней.

— Кто принес?

Борислава испугалась.

— Кухонный мальчик. Под охраной. Я проверила печать на подносе.

— Какую печать?

— Десятника Тихона.

Аскольд посмотрел на стражника у двери. Тот сразу вытянулся.

— Тихон приносил поднос?

— Нет, генерал. Но его знак мог поставить караульный на кухне. По вашему приказу еду проверяют на входе в жилое крыло.

— Позвать Тихона, — сказал Аскольд.

Стражник ушел почти бегом.

Усталость в моем теле отступила, уступив место холодному вниманию.

— Пойдемте, — сказала я.

Аскольд хотел войти первым, но я остановила его взглядом.

— Это моя комната.

— Ваша комната уже однажды имела лишний вход.

— Именно поэтому я хочу увидеть ее так, как ее оставили.

Он не стал спорить. Остановился у порога, но дверь оставил открытой.

В комнате было тепло. На столе стоял поднос: хлеб, тушеные коренья, темное мясо, кувшин с водой и маленький флакон с зеленоватым настоем. Горлышко флакона было залито воском. На воске — знак Раданы: лист с разрезанной жилкой.

Борислава стояла рядом, бледная и виноватая, хотя вины ее я пока не видела.

— Ты открывала флакон? — спросила я.

— Нет, госпожа.

— Поднос оставляла без присмотра?

— Нет. Я принесла его от двери сама.

— Кто был у двери?

— Караульный Степан. И кухонный мальчик.

Степан. Один из ночной смены.

Я запомнила.

Аскольд тоже, судя по тому, как потемнел его взгляд.

Я подошла к столу. Флакон выглядел безупречно. Даже слишком. Воск гладкий, знак четкий, без трещин. После сегодняшнего дня это перестало внушать доверие.

— Не трогайте, — сказал Аскольд.

— Я не собираюсь пить.

Я наклонилась ближе и понюхала. Травы, горечь, слабая медовая сладость. Вроде бы обычный укрепляющий настой. На краю стекла, возле воска, блеснула едва заметная серебристая пыль.

Такая же, как на закрепляющих слоях документов.

— Странно, — сказала я.

— Что?

— Лекарство пахнет как документ.

Аскольд вошел в комнату.

В этот момент в коридоре послышались быстрые шаги. Радана появилась у двери без обычного спокойствия. За ней шел Тихон с таким лицом, будто он уже понял, что опоздал.

— Не пейте! — резко сказала целительница.

Слишком поздно для моего спокойствия, но не для жизни: я еще не коснулась флакона губами.

Борислава тихо вскрикнула.

— Это не мое, — сказала Радана, глядя на флакон. — Я не отправляла вам вечерний настой. Мой футляр с печатями вскрыт.

Комната стала очень тихой.

Аскольд подошел к столу, но флакон не взял.

— Все назад.

Борислава отступила к стене. Я тоже сделала шаг назад, но в этот момент поняла, что ошиблась в одном.

Я не пила настой.

Но когда наклонялась, чтобы понюхать, коснулась воска пальцами в перчатке. А до этого устало потерла запястье, где ткань рукава немного сдвинулась.

Кожа под серебряным знаком вдруг стала ледяной.

Не холодной. Именно ледяной, будто в вену пустили тонкую нить мороза.

Я посмотрела на свою руку.

Серая полоска рядом с печатью потемнела.

— Радана, — сказала я.

Голос вышел спокойнее, чем я чувствовала.

Целительница обернулась ко мне и сразу все поняла.

— Вы касались?

— Воска.

Она оказалась рядом через секунду. Схватила мою руку, но тут же ослабила пальцы, словно боялась сделать хуже. Серебряный знак под кожей вспыхнул и погас, не набрав силы.

— Сколько?

— Не знаю. Пальцами. Через перчатку.

— Перчатку снять.

Аскольд уже достал нож. Не большой, не боевой, а узкий, походный. Он не дернул мою руку к себе. Только посмотрел мне в глаза.

— Можно?

Вопрос прозвучал коротко, но в нем было все: рукав, перчатка, кожа, чужая близость и то, что мое тело все еще мое, даже если вокруг рушится безопасность.

— Да.

Он разрезал перчатку по шву так аккуратно, будто работал не с тканью, а с живым нервом. Радана сорвала остатки кожи с моей ладони и тихо выругалась.

На пальцах у меня был серый налет.

Почти невидимый. Как пыль.

Радана поднесла к нему стеклянную пластинку. Та сразу покрылась белым налетом изнутри.

— Ледяная сонь с печатным пеплом, — сказала она. — Не для еды. Для кожи. Через живой знак идет быстрее.

— Смертельно? — спросил Аскольд.

— Если много — да. Здесь меньше. Но ей хотели не только отравить.

Я уже понимала.

Печать на запястье становилась тяжелой, как чужая рука. Мысль двигалась медленнее. Звуки в комнате отдалялись, словно кто-то закрывал двери одну за другой.

— Они хотели снова ее удержать, — сказала я.

— Не говорите, — приказала Радана. — Дышите ровно.

Аскольд оказался передо мной. Я не заметила, как он успел подойти. Его лицо было близко, но не нависало. Он встал так, чтобы я видела его, а не расплывающуюся комнату.

— Дарина, смотрите на меня.

— Не люблю... когда приказывают...

— Тогда считайте это просьбой, сказанной очень плохим тоном.

Я бы рассмеялась, если бы не онемел язык.

Радана быстро раскрывала футляр, доставала пузырьки, смешивала что-то в маленькой чашке. Борислава плакала молча у стены. Тихон стоял в дверях и не позволял никому войти.

— Нужно тепло, — сказала Радана. — Живое. Сильное. Иначе пепел уйдет в знак.

Аскольд сразу понял.

— Через мою печать?

— Через вашу кровь и ее знак. Осторожно. Если дадите слишком много огня, будет ожог. Если мало — не вытянем.

Он посмотрел на меня.

— Я должен взять вашу руку.

— Вы уже... спрашивали.

— Спрошу еще раз.

Комната плыла. На краю зрения темнело. Было легче кивнуть, чем говорить, но я все же выдавила:

— Берите.

Он взял мою руку двумя ладонями.

Не сжал. Зафиксировал, чтобы запястье не дернулось. Его кожа была горячей, но не обжигающей. В первое мгновение стало почти легче. Потом через печать прошла боль.

Не резкая. Глубокая. Как если бы из кости вытягивали застрявшую ледяную иглу.

Я вдохнула сквозь зубы.

— Больно? — спросил он.

— Поздно... спрашивать.

— Нет. Если скажете остановиться, я остановлюсь.

Я хотела сказать, что тогда умру из упрямства, но язык не слушался. Вместо этого сжала его пальцы. Не для близости. Чтобы не упасть.

Он понял.

Тепло усилилось.

Серебряный знак на моем запястье вспыхнул. Под кожей проступили линии круга, крыла и разреза. Серый налет на пальцах потемнел, собрался в тонкие крупинки, будто пыль вытесняли наружу. Радана провела по коже влажной тканью, потом приложила к запястью холодную пластину.

— Еще немного, — сказала она.

Аскольд не смотрел на нее. Он смотрел на меня.

— Дышите.

— Вы опять.

— Да. Я плохо обучаем.

— Неправда. Просто... упрямый.

— Это в доме Воронцов считают достоинством.

— Зря.

На этот раз он почти улыбнулся. Почти. И от этого странного, неуместного движения в лице я вдруг удержалась в сознании крепче, чем от всех приказов.

Радана поднесла к моим губам чашку.

— Пейте маленькими глотками.

Отвар был мерзким. Горьким, соленым, с металлическим привкусом. Я выпила, потому что альтернатива была хуже. Через минуту меня затрясло. Еще через минуту стало жарко, потом холодно, потом мир наконец перестал расползаться.

Аскольд отпустил мою руку только тогда, когда Радана кивнула.

На его ладонях остались серые следы.

— Вам тоже нужно обработать, — сказала я.

Голос вернулся хриплым, но своим.

— Сейчас не главное.

— Если скажете это Радане, она ударит вас склянкой.

Целительница даже не подняла головы.

— Уже выбираю.

Тихон за дверью кашлянул. Кажется, чтобы скрыть неуместную реакцию.

Аскольд позволил Радане протереть ему руки. Я села в кресло, потому что стоять больше не могла. Борислава подбежала ко мне, но остановилась, не решаясь коснуться.

— Госпожа...