Но след был.

— Здесь было “синие учебные”, — сказал Милорад.

Фадей закрыл лицо рукой.

Аскольд молчал.

Я посмотрела на него.

— Теперь у нас есть вопрос к Жарину.

— У нас уже несколько вопросов к Жарину.

— И к Кленецкому.

— Кленецкому вопрос задают только с доказательством в руке и охраной за спиной.

— А если доказательства исчезают из архива?

Он медленно выпрямился.

— Тогда их перестают хранить в одном месте.

Это был правильный ответ.

Не красивый. Практический.

— Мне нужна копия этой страницы, — сказала я. — С отметкой, что обнаружен след правки.

— Получите, — ответил Аскольд.

Фадей прошептал:

— Генерал, если книга поставок выйдет из архива...

— Она не выйдет. Милорад сделает заверенную выписку при нас. Радана осмотрит слой закрепления. После этого книгу перенесут в закрытый сейф.

— Но сейфы тоже открываются печатями, — сказала я.

Аскольд повернул ко мне голову.

— Не все.

В его голосе было что-то такое, что я решила не уточнять при Фадее.

Работа заняла несколько часов.

Я почти перестала чувствовать спину. Пальцы устали от перчаток, глаза резало от белого света ламп. Фадей приносил книги, Милорад делал выписки, Аскольд то стоял у стола, то уходил к двери, где ему тихо докладывали стражники.

Жарина в крепости не нашли.

Сначала это прозвучало как обычная задержка: интендант мог быть на складе, у ворот, в нижнем дворе. Потом Тихон вернулся во второй раз, и у него было лицо человека, который несет плохую, но ожидаемую новость.

— Господин Жарин покинул крепость утром, — сказал он. — По пропуску на проверку южных складов.

— Кто подписал? — спросил Аскольд.

— Управляющая выдала хозяйственный пропуск. Основание — распоряжение Высокой канцелярии.

— Распоряжение на руках?

— Копию ищут.

Аскольд на мгновение закрыл глаза.

Не от слабости. От сдержанности.

— Послать людей к южным складам. Дороги перекрыть без шума. Управляющую ко мне после архива.

— Есть.

Тихон ушел.

Я смотрела на страницу с исправленной записью и думала, что преступники в этом мире не отличались от преступников в моем. Они тоже любили бумагу. Она позволяла двигать людей, открывать двери, отменять чужое недоверие. Достаточно правильной печати, и даже побег становится проверкой склада.

— Вы знали, что Жарин может уйти? — спросила я.

Аскольд посмотрел на меня устало.

— Если бы знал, он бы не ушел.

— Я не об этом. Вы ему доверяли?

— Да.

Честно.

Коротко.

Без попытки спасать свое достоинство.

— Почему?

— Потому что семь лет он держал снабжение Северного крыла без провалов. Потому что зимой, когда три заставы отрезало снегом, он нашел способ довезти припасы. Потому что люди, которые каждый день делают полезное, не всегда выглядят как предатели.

Это был ответ не мужа и не дракона. Командира, который понимал цену доверия только тогда, когда оно начинало кровоточить.

— В моем мире, — сказала я и вовремя остановилась.

Аскольд заметил.

— В вашем мире?

Я взяла перо и сделала пометку на листе, чтобы выиграть секунду.

— В моих прежних делах. Я хотела сказать: в делах о подлоге самые опасные люди часто годами работают безупречно. Именно поэтому им верят, когда они делают что-то невозможное.

— Вы снова говорите так, будто занимались этим профессионально.

— Может быть, прежняя Дарина была умнее, чем вам казалось.

Он не отвел взгляда.

— Возможно.

Это слово уже звучало между нами утром. Тогда оно касалось его умения слушать. Сейчас — женщины, которую он считал слабой и виновной. Прежней Дарины. Не меня.

Мне стало не по себе от того, как часто я защищаю человека, чье место заняла, и как мало знаю о ее настоящих поступках.

— Я не утверждаю, что она невиновна, — сказала я. — Пока нет. Но она точно оставила следы для того, кто захочет смотреть.

— И вы хотите?

— Я уже смотрю.

Он задержал взгляд на моих руках, на листах, на усталых пальцах в светлой коже перчаток.

— Тогда на сегодня достаточно.

— Нет.

— Дарина.

— У нас есть подложная печать в журнале, пропавшая копия приказа, исправленная поставочная книга, связь с Жариным и Кленецким. Сейчас самый плохой момент уходить.

— Самый плохой момент умереть от усталости тоже сейчас.

— Не преувеличивайте.

— Вы побледнели час назад. С тех пор пьете только воду и спорите с каждым, кто предлагает остановиться.

— Спорю не с каждым. Милорад предлагает полезные вещи.

Правник, не поднимая головы от выписки, сказал:

— Это правда, генерал. Я предлагаю остановиться через четверть часа, потому что у госпожи Воронец уже двоится строка, но она делает вид, что это особенности почерка Жарина.

Я посмотрела на него с возмущением.

— У меня не двоится строка.

— Тогда вы очень странно щуритесь на пустое поле.

Аскольд протянул руку и забрал у меня лист.

Не резко. Но достаточно твердо.

Я могла устроить спор. Даже хотела. Но в этот раз они оба были правы, и отрицать это было бы не силой, а глупостью.

— Четверть часа, — сказала я.

— Пять минут, — ответил Аскольд.

— Десять.

— Семь.

Милорад поставил подпись в конце выписки.

— Запишем как редкий случай разумного компромисса.

Я не удержалась и коротко усмехнулась.

Аскольд посмотрел на меня так, будто этот звук был неожиданнее всех моих обвинений. На одно мгновение его лицо стало менее жестким. Не мягким, нет. Просто живым.

Потом он снова стал генералом.

Через семь минут книги закрыли, выписки заверили, найденные несостыковки внесли в отдельный акт. Я настояла, чтобы в нем не было фразы “по предположению госпожи Воронец”. Милорад заменил ее на “по результатам визуального сравнения и осмотра под боковым светом”.

Белозар, если бы был рядом, подавился бы негодованием.

Мы вышли из архива уже ближе к вечеру. За окнами западной галереи снег стал плотнее, двор скрылся в серой мутности. Я шла медленнее, чем утром, и злилась на собственную слабость. Чужое тело требовало отдыха, еды, тепла и, возможно, нормальной жизни. Ничего из этого сейчас не входило в мои планы.

У двери моих покоев Аскольд остановился.

— До утра вы не покидаете комнату без стражи.

— Это снова звучит как приказ.

— Это и есть приказ.

Я подняла брови.

— Мы вернулись к началу?

— Нет. В начале я пытался вывести вас из дела. Сейчас пытаюсь не дать вас убить до того, как вы найдете следующий документ.

Такой честности я не ожидала.

Она раздражала меньше приказа, но больше молчания.

— Вы думаете, меня попытаются убить?

— Я думаю, что человек, который вошел в ваш покой ночью, подделал вашу печать и убрал приказ из архива, не остановится из уважения к нашему расписанию.

— Тогда опасность не только у меня.

— Поэтому я не собираюсь спать.

Это было сказано спокойно. Без попытки вызвать благодарность.

И именно поэтому благодарность почти появилась.

Я задавила ее на месте.

— Генерал, вы не обязаны становиться моей тенью.

— Я обязан исправить то, что произошло в моем доме.

— Это не одно и то же.

— Сегодня одно.

Мы смотрели друг на друга в полумраке коридора. Между нами снова стояла граница: моя свобода и его ответственность, мое недоверие и его привычка решать за других. Но теперь по этой границе шел общий след — подложная печать, которую мы оба видели.

— Я не буду благодарить за надзор, — сказала я.

— Я не прошу.

— Хорошо.

— И не пейте ничего, что не принесла лично Радана или Борислава после проверки.

— Я не ребенок.

— Я заметил. Поэтому говорю не мягче, а прямо.

Я хотела ответить, что прямота не всегда оправдывает тон, но дверь открылась, и Борислава выглянула из комнаты.

— Госпожа, вам принесли ужин. И настой от госпожи Раданы.