Пять дней.

Слишком мало для настоящего расследования. Достаточно, чтобы сделать вид, будто нам дали шанс.

— И Ладожское поместье? — спросила я.

Кленецкий повернул ко мне лицо.

— Осмотр допускается один раз. Завтра. В присутствии представителя дома Воронцов, лекаря и одного представителя совета.

— Лекаря выбираю я, — сказала я.

— Радану Берестову, полагаю?

— Да.

— Представителя совета назначу я.

— Нет, — сказал Аскольд.

Кленецкий поднял брови.

— Вы снова вмешиваетесь?

— Представителя совета выберет совет. Не Высокая канцелярия.

Советник с усом хмыкнул.

— Я поеду.

Кленецкий посмотрел на него так, будто тот только что испортил очень дорогую бумагу.

— Князь Буревой, дорога сложная.

— Я пережил три северные зимы до того, как вы научились писать свои первые распоряжения. Переживу еще одну дорогу.

Князь Буревой. Запомнила.

Его присутствие Кленецкому не нравилось. Значит, для нас оно было полезным.

— Хорошо, — сказал Кленецкий после паузы. — Пять дней. Один осмотр Ладожского поместья. Все найденные родовые вещи вносятся в опись и не могут быть скрыты.

— Все найденные документы сначала фиксируются при мне, — сказала я.

— При всех представителях, — поправил он.

— При мне, — повторила я. — Потому что их уже пытались заставить говорить моим именем.

Кленецкий улыбнулся.

— Вы любите сильные фразы.

— Нет. Просто слабые уже чуть не стоили мне жизни.

На этом заседание должно было закончиться.

Но Кленецкий не был человеком, который уходит, не оставив последнего крючка.

Он достал из своей папки тонкий лист с рисунком и положил его на середину стола.

— К слову о родовых вещах. Высокая канцелярия разыскивает один предмет Ладожских. Он числился в старых описях как малый ключ рода. По нашим сведениям, он может иметь отношение к договору северных маяков.

Милорад напрягся.

Аскольд посмотрел на рисунок.

Я тоже.

И на мгновение зал исчез.

На бумаге был изображен перстень.

Тяжелый, темный, с плоской верхушкой. Круг, разрезанный острым крылом.

Тот самый знак.

То самое кольцо, которое лежало у меня на столе в другом мире перед тем, как я умерла.

Пальцы похолодели.

Запястье под рукавом вспыхнуло болью так резко, что я едва не выдала себя. Пришлось сжать ладонь в кулак и вцепиться ногтями в перчатку.

Кленецкий смотрел на меня.

Не на рисунок.

На меня.

Он ждал реакции.

Я медленно вдохнула.

— Красивый предмет, — сказала я. — Но не вижу, как рисунок кольца доказывает мою вину.

— Не доказывает. Пока. Но если вы вспомните, где он находится, совет учтет вашу готовность сотрудничать.

Готовность сотрудничать.

Так называли капитуляцию, когда хотели, чтобы она выглядела прилично.

Я посмотрела на рисунок еще раз. В памяти вспыхнул мой кабинет, дождь, разбитое окно, мужской голос: “Документы”. Холод кольца в ладони. Женский шепот внутри: “Не подписывай”.

Это был не просто ключ Ладожских.

Это был предмет, который нашел меня в моем мире.

А значит, связь между мирами началась не случайно и не в зале развода.

Она началась раньше.

— Если найду, — сказала я, — он будет внесен в опись при свидетелях.

— Разумеется, — ответил Кленецкий.

Он не поверил.

И правильно сделал.

Потому что теперь я знала то, чего не знали ни совет, ни Аскольд, ни, возможно, сам Кленецкий.

Ключ Ладожских уже однажды открыл дверь.

И завтра мне предстояло понять, кого прежняя Дарина впустила через нее вместо себя.

Глава 9. Дом Ладожских

Ночью я почти не спала.

Не из-за боли. Радана дала настой, проверила печать, велела лечь и пригрозила, что на этот раз лично привяжет меня к кровати лечебными ремнями, если я снова решу доказывать миру силу характера вместо наличия разума.

Я легла.

Даже закрыла глаза.

Но сон стоял рядом и не входил.

Перед внутренним взглядом снова и снова появлялся рисунок кольца на столе совета. Темный металл. Плоская верхушка. Круг, разрезанный крылом.

Я видела это кольцо в своем мире.

Оно лежало рядом с поддельным договором, когда в мой кабинет ворвались люди в масках. Я коснулась его — и очнулась здесь. В чужом теле, перед разводной грамотой, с чужой печатью на руке и чужим мужем, который оказался не только угрозой, но и единственным человеком, способным сейчас открыть нужные двери.

Это было слишком много для случайности.

В прежней жизни я не верила в знаки. Верила в последовательность, документы, причины и следствия. Теперь мне приходилось признать: в этом мире знак мог быть не украшением, а механизмом. Ключом. Способом перенести волю туда, где обычная дорога невозможна.

Если ключ Ладожских оказался у меня в кабинете, значит, кто-то отправил его туда.

Если вместе с ним пришел голос прежней Дарины, значит, она не просто исчезла.

Она позвала.

Эта мысль была самой трудной.

Я боялась ее больше, чем Кленецкого, совета и снежной дороги.

Потому что все остальные опасности были внешними. Их можно было увидеть, назвать, поставить в протокол. А эта жила во мне. В теле, которое я не выбирала, но уже защищала. В памяти, которая принадлежала другой женщине, но иногда отзывалась во мне болью, страхом или странным знанием дороги.

Не вытеснила ли я ее?

Не стала ли сама чужим подлогом, только не на бумаге, а в живом человеке?

Перед рассветом я все-таки встала.

Борислава спала в соседней комнате, за дверью дежурили двое стражников. Я не стала их звать. Просто подошла к письменному столу и достала записку из потайного кармана.

“Не верь моей печати”.

Пять слов. Неровный почерк. Давний страх.

Я положила записку на стол, рядом с чистым листом, и попыталась составить список вопросов к Ладожскому дому.

Первое: где ключ?

Второе: что открывает ключ?

Третье: зачем Кленецкому родовые вещи?

Четвертое: где Светозар?

Пятое: что случилось с прежней Дариной до моего появления?

На пятом вопросе рука остановилась.

Чернила собрались на кончике пера тяжелой каплей и упали на бумагу.

Черная точка расползлась, испортив строку.

Я смотрела на нее и понимала: вот так выглядит страх, если его не прикрывать красивыми словами. Не лед в крови, не буря внутри, не пепел в душе. Просто клякса на листе, потому что рука не захотела писать дальше.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказала я, убирая записку под ладонь.

Но вошла не Борислава.

На пороге стоял Аскольд.

Без плаща, в темном дорожном мундире, с закрытым воротом и перчатками в руке. На лице — следы такой же бессонной ночи. Он не казался слабее от усталости. Скорее опаснее: все лишнее в нем ушло, осталась только собранность.

— Я могу войти?

Вопрос прозвучал спокойно.

Не “я пришел”. Не “мне нужно поговорить”. Именно вопрос.

После вчерашнего распоряжения он, кажется, решил спрашивать даже там, где раньше вошел бы как хозяин дома. Это не отменяло прошлого, но создавало новую реальность. Маленькую, хрупкую, которую легко разрушить одним приказом.

— Можете.

Он вошел и закрыл дверь не до конца, оставив узкую щель. Для стражи. Для приличий. Для моих границ.

Я это заметила.

Он тоже понял, что я заметила.

— Вы не спали, — сказал он.

— Вы тоже.

— Я не был отравлен вчера вечером.

— Но у вас совет в доме, беглый интендант и Кленецкий за столом. У каждого свои развлечения.

Аскольд подошел не к столу, а к камину. Остановился там, где его присутствие не перекрывало мне выход к двери. Странно было отмечать такие вещи. Еще страннее — понимать, что он делает это намеренно.

— Милорад поднял старые описи Ладожских, — сказал он. — В них действительно есть малый ключ рода. Последнее подтвержденное место хранения — Ладожское поместье, родовая комната.