— Это есть в первичном отчете.

— Тогда зачитайте.

— Сейчас мы обсуждаем не отчет, а ваше состояние.

— Нет. Вы обсуждаете мое состояние, потому что отчет вам неудобен.

Аскольд тихо произнес:

— В протокол. Полностью.

Писарь снова посмотрел на Кленецкого. Тот кивнул, но уже без улыбки.

Ладислава положила ладонь на стол.

— Госпожа Воронец, даже если часть документов вызывает вопросы, вы должны понимать, как это выглядит. Вы вернулись из болезни другой женщиной. Спорите с канцелярией, обвиняете людей, которым доверяли северные дома, ездите к месту гибели. Многие решат, что вы пытаетесь разрушить все вокруг, лишь бы не отвечать за свою роль в трагедии.

Вот теперь она ударила точно.

Не в документ. В образ.

Я повернулась к ней.

— Леди Морозная, вы утром сказали, что Северный маяк не любит тех, кто приезжает за чужими ответами.

— И?

— Вы знали, что там есть ответы?

Она чуть сузила глаза.

— Это фигура речи.

— У вас их много. Вчера вы упомянули синие оттенки в связи с маяком. Сегодня снова говорите так, будто знаете, что именно можно найти на месте. Вы не военный мастер и не смотритель маяков. Откуда у вас такая уверенность в деталях дела?

Ладислава не побледнела. Она была слишком опытна для этого.

— В столице говорят многое.

— Тогда назовите человека, который говорил о синих кристаллах.

— Я не обязана вспоминать дорожные сплетни под вашим допросом.

— А я не обязана считать сплетнями то, что совпадает с найденными следами.

Кленецкий сразу вмешался:

— Госпожа Воронец, совет не позволит вам нападать на леди Морозную.

— Я не нападаю. Я задаю вопрос свидетелю, чьи слова совпали с обстоятельствами дела.

— Леди Морозная не свидетель.

— Тогда зачем она сидит за столом совета?

Пауза вышла короткой, но заметной.

Ладислава медленно убрала руку со стола.

Аскольд сказал:

— Вопрос госпожи Воронец законен. Леди Морозная прибыла как представитель северного дома и советная сторона. Ее сведения подлежат протоколу.

Кленецкий посмотрел на него уже без всякой мягкости.

— Генерал, я настоятельно рекомендую вам не забывать, что ваша личная связь с госпожой Воронец ставит под сомнение каждое ваше слово в ее пользу.

Вот оно.

Истинный отклик вышел на стол, хотя никто еще не назвал его прямо.

В зале стало неприятно тихо.

Я почувствовала, как печать на запястье потеплела. Не вспыхнула. Словно ждала, что я позволю кому-то другому решить, что значит эта связь.

Я не позволила.

— Запишите, — сказала я. — Глава Высокой канцелярии пытается представить истинный отклик как основание не учитывать позицию генерала Воронца.

Кленецкий повернулся ко мне.

— Я этого не говорил.

— Тогда уточните, что именно вы имели в виду под личной связью.

Он молчал.

Милорад с явным удовольствием посмотрел на писаря.

— Пауза тоже в протокол не входит, но я бы запомнил.

Аскольд сел рядом со мной впервые за все заседание. Не во главе стола, не отдельно, не напротив. Рядом. Это был выбор, который увидели все.

— Совет может сомневаться в моих чувствах, — сказал он. — Может сомневаться в моих прежних решениях. Но я не позволю использовать истинный отклик как повод лишить госпожу Воронец права говорить. Вчера я уже подписал распоряжение: ни брак, ни отклик, ни защита дома не дают мне или кому-либо другому права ограничивать ее волю.

Кленецкий посмотрел на него долго.

— Вы понимаете, что этим документом признаете наличие обстоятельств, которые могли повлиять на весь ход дела?

— Да.

— И на ваш ранг.

— Мой ранг существует для защиты Северного крыла. Не для того, чтобы прикрывать подложные бумаги.

Эти слова изменили зал сильнее, чем вспышка моей печати вчера.

Потому что вспышку можно было назвать болезнью, странностью, женским приступом родовой магии. А вот генерал, публично поставивший правду выше собственной должности, был куда опаснее.

Для Кленецкого.

Для совета.

И для меня тоже, потому что такой поступок было трудно ненавидеть.

Я опустила глаза к документам и заставила себя не думать об этом.

Радана вышла вперед.

— Я также подтверждаю, что истинный отклик не делает госпожу Воронец недееспособной, не отменяет ее права на отказ от осмотра, брака, развода или любых распоряжений, касающихся ее тела и печати. Любое иное толкование — либо невежество, либо давление.

Канцелярский лекарь тихо сказал:

— Госпожа Берестова, вы превышаете полномочия.

Радана посмотрела на него так, что он сразу пожалел.

— Я еще только начала.

Советник с усом ударил ладонью по столу.

— Довольно. Мне не нравятся ни подложные печати, ни споры лекарей, ни то, что дело о маяке вдруг стало делом о разводе. Здесь погибли девять человек. Если есть следы синих кристаллов, я хочу знать, кто их поставил.

Второй советник, сухой мужчина с узкими губами, впервые подал голос:

— И хочу знать, почему род Ладожских оказался в центре распоряжений о военных кристаллах.

Кленецкий сложил пальцы.

— Именно поэтому Высокая канцелярия и настаивает на передаче родовых вещей Ладожских под наш контроль. Ключ, печати, договорные грамоты — все это может иметь отношение к делу. Пока они остаются в распоряжении госпожи Воронец, риск слишком велик.

— У госпожи Воронец сейчас нет доступа к родовым вещам Ладожских, — сказал Милорад. — Их часть хранится в доме Воронцов, часть — в Ладожском поместье, которое после трагедии закрыто.

Я повернулась к нему.

Ладожское поместье.

Дом, куда прежняя Дарина ездила в дорожном платье. Дом, где могли быть ответы, не прошедшие через архив Воронцов.

Кленецкий заметил мой взгляд.

— Именно поэтому, — сказал он мягко, — канцелярия готова немедленно направить туда опись.

— Без меня? — спросила я.

— В вашем состоянии дорога нежелательна. Кроме того, родовые вещи, возможно, являются предметами дела.

— Тем более я должна присутствовать. Это имущество моего рода.

— Вашего рода, который подозревается в участии в саботаже.

— Подозревается не род. Подозреваете вы.

— Формально родовая печать Ладожских стоит на распоряжении.

— Формально подложная печать стоит на ночном запросе, который вы только что принесли. Формальность требует проверки.

Советник с усом кивнул.

— Пусть едет в Ладожский дом. Под охраной. С представителем Воронцов и целительницей. Если там есть родовые вещи, без нее все равно не все откроют.

Кленецкий посмотрел на него с холодной вежливостью.

— Это может дать госпоже Воронец возможность уничтожить улики.

— Или канцелярии возможность найти только удобные, если она поедет одна, — ответил советник.

Я начинала любить этого усача. Осторожно и в пределах разумного.

Ладислава заговорила снова:

— А если госпожа Воронец воспользуется дорогой, чтобы бежать?

Я посмотрела на нее.

— Куда?

— Вопрос не ко мне.

— Очень даже к вам. Вы несколько дней намекаете, что лучше меня знаете, чего я хочу: подписать развод, уйти тихо, разрушить дом, бежать. Назовите наконец место, куда мне, по-вашему, так выгодно сбежать с отравленной печатью, без денег, с обвинением в предательстве и людьми Кленецкого на дорогах.

Ладислава молчала.

Я продолжила спокойнее:

— Бегство выгодно не мне. Оно выгодно тому, кто хочет, чтобы я выглядела виновной.

Аскольд чуть повернул голову. Кажется, он услышал в этом не только ответ Ладиславе, но и план врагов на следующие дни.

Кленецкий медленно постучал пальцем по столу.

— Совет не может бесконечно терпеть нарушения процедуры. Предлагаю решение. Первое: дело о разводе и дело о Северном маяке временно соединяются в части проверки родовой печати. Второе: госпожа Воронец остается под защитой дома Воронцов, но не покидает его без уведомления совета. Третье: в течение пяти дней должны быть представлены доказательства подлога первичного приказа. Если их не будет, разводная процедура и передача родовых вещей в Высокую канцелярию возобновятся без отлагательства.