— Осторожнее, — сказал он.

— С чем именно? С собственной глупостью или с вашей уверенностью?

Канцелярист побледнел.

Вот теперь я поняла: с этим мужчиной так не говорили.

И, вероятно, прежняя Дарина тоже не говорила.

Внутри тела прошла волна страха, такая резкая, что я едва не схватилась за край стола. Это был не мой инстинкт, но жить мне предстояло именно с ним. Я тихо вдохнула через нос и удержалась.

Мужчина сделал шаг ближе.

Стол между нами был широким, но казалось, расстояние стало меньше.

— Вы забываете, где находитесь.

— В зале, где мне предлагают подписать документ с серьезными правовыми последствиями.

— В моем доме.

— Тем более странно, что в вашем доме мне не дают прочитать дело.

Его глаза потемнели.

— Вы читали достаточно.

— Нет. Мне дали выводы. Не основания.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я успела заметить в нем не только холод. Под ним была усталость. Настоящая, тяжелая, давняя. Такой не прикрывают мелкое раздражение. Такой живут, когда слишком долго не спят и слишком много решают.

Но это не делало его правым.

— Белозар, — произнес он, не поворачивая головы.

Канцелярист дернулся.

— Да, генерал?

Генерал.

Слово встало на место.

Вот значит кто передо мной.

Драконий генерал, если верить обрывку видения. Муж этой женщины. Человек, который решил вычеркнуть ее из своей жизни до суда.

— Госпоже Воронец уже предоставляли копию брачного расторжения и выдержку из обвинительного свода? — спросил он.

— Да, генерал Воронец.

Аскольд Воронец.

Имя я увидела на первой странице раньше, чем осознала полностью. Подпись напротив моей. Жесткая, уверенная, без украшений.

Аскольд Ратмирович Воронец.

Значит, это он.

Мой муж.

Чужой муж.

Я не знала, какая формулировка страшнее.

— Подлинники? — спросила я.

Белозар посмотрел на генерала.

— Подлинники находятся в Высокой канцелярии, госпожа.

— Тогда на основании чего я должна признать эти бумаги достаточными?

Канцелярист открыл рот, но не ответил. Его взгляд снова метнулся к Аскольду.

Я начала понимать устройство этой комнаты. Все смотрели на генерала. Все ждали его решения. Даже закон здесь, похоже, говорил только после того, как получал разрешение.

Аскольд медленно положил ладонь на край стола.

Рука у него была сильная, с длинными пальцами и старым шрамом у большого пальца. На безымянном пальце темнело кольцо с тем же знаком крыла, который я видела на своем запястье, только мужское кольцо было тяжелее и старше.

— Дарина, — произнес он тише. — Сегодня не тот день, когда вам стоит играть в разумность.

— А когда стоит?

— До гибели людей у Северного маяка.

Удар был точным.

Я не знала этих людей. Не знала маяк. Не знала, что сделала прежняя Дарина и сделала ли вообще. Но обвинение в смерти меня остановило.

В этом мире, как и в моем, за документами стояли не строки.

Люди.

Я посмотрела на лист снова. На дату приказа. На пометку о передаче. На печать.

И холодное профессиональное внимание поднялось выше страха.

— Покажите приказ.

— Он в деле.

— Здесь его нет.

— Здесь достаточно.

— Для вас — возможно.

Белозар тихо сказал:

— Госпожа, вы не имеете права требовать закрытые военные приложения.

— Тогда я не имею обязанности подписывать признание, связанное с закрытыми военными приложениями.

— Это не признание, — резко сказал Аскольд.

Я подняла лист.

— Нет? Здесь написано: “Сторона Дарина Ладожская, понимая тяжесть совершенных действий и не желая бросать тень на дом Воронцов, добровольно выходит из брачного союза до завершения разбирательства”. Это признание в другой одежде. Очень приличной. Очень удобной. Но смысл тот же.

Впервые за все время он не ответил сразу.

Я почувствовала, как изменился воздух в комнате. Не магически, не красиво. Практически. Люди перестали ждать моей подписи и начали слушать.

Аскольд тоже это понял.

— Вы хотите судиться? — спросил он.

— Я хочу видеть документы.

— Вы понимаете, что суд не станет мягче только потому, что вы внезапно научились произносить правильные слова?

— Суд вообще редко становится мягче. Поэтому я и не подписываю то, что ухудшает мое положение.

Канцелярист все-таки решился вмешаться:

— Госпожа Воронец, разводная грамота составлена в ваших интересах. Она позволит избежать публичного унижения и сохранить часть личных вещей до вынесения решения.

Я посмотрела на него.

— Личных вещей?

Он замялся.

— Украшения, одежда, книги, дозволенные к вывозу...

— Очень щедро.

Белозар покраснел.

Аскольд произнес:

— Достаточно.

Одного слова хватило, чтобы канцелярист замолчал.

Вот это мне не понравилось больше всего.

Не сила. Не мундир. Не холодный взгляд. А привычка мира закрывать рот по одному чужому слову.

Я медленно положила бумаги на стол и впервые посмотрела на генерала не как на опасного мужчину, а как на обстоятельство, которое придется разобрать по частям.

— Вы уверены, что я виновна?

— Против вас есть печать, свидетельские показания и запись кристалла памяти.

Кристалл памяти. Интересно. Запись, значит. Местный аналог видео? Или магический протокол?

— И поэтому вы торопитесь с разводом?

— Я тороплюсь защитить Северное крыло.

— От меня?

— От последствий ваших действий.

Чужое тело болезненно сжалось на этих словах. В груди стало тесно, будто прежняя хозяйка помнила этот тон слишком хорошо. Я не дала этой боли взять верх.

— Тогда вам особенно должно быть интересно, если документы поддельные.

Он чуть наклонил голову.

— Поддельные?

— Да.

Белозар возмущенно выдохнул:

— Госпожа, вы обвиняете Высокую канцелярию в подлоге?

— Пока я говорю, что печать на разводной грамоте и печать в выдержке из обвинительного свода ведут себя по-разному.

— Ведут себя? — переспросил Аскольд.

— Чернила не так легли на волокна. Здесь печать ставили прямо. Там, — я коснулась второго листа, не задевая алый круг пальцем, — изображение перенесено или закреплено после текста. Край знака слишком чистый, а бумага под ним не продавлена.

Белозар открыл рот, потом закрыл.

Аскольд не шелохнулся.

— Вы разбираетесь в печатях?

Плохой вопрос. Снова плохой.

Я не знала, разбиралась ли прежняя Дарина. Судя по реакции комнаты — нет.

Но отступать было поздно.

— Теперь да.

— Теперь?

— После того как меня попросили подписать развод на основании печати, которую я не помню.

Он резко вскинул взгляд.

Слишком резко для человека, который привык держать себя.

— Вы не помните?

Я поняла, что сказала лишнее.

Но ложь в такой момент была опаснее. Я не знала ни прошлого этой женщины, ни деталей обвинения, ни того, какие мои слова проверят через минуту. Значит, надо было держаться на узкой полосе между правдой и недосказанностью.

— Последние часы помню плохо, — сказала я. — Этого достаточно, чтобы не подписывать бумаги без проверки.

— Последние часы, — повторил он.

Белозар начал суетливо перекладывать листы.

— Генерал, возможно, стоит вызвать целителя. Подобное состояние может быть связано с нервным потрясением...

— Нервное потрясение не меняет структуру печати, — сказала я.

Аскольд посмотрел на канцеляриста.

— Молчите, Белозар.

Тот сразу умолк.

Я не удержалась.

— Удобная привычка.

Генерал снова перевел взгляд на меня.

— Какая?

— Все молчат, когда вы приказываете.

— Я отвечаю за порядок.

— Порядок не равен правде.

Слова повисли между нами. Простые, может быть, слишком прямые. Но я сказала их и сама поняла, почему так крепко держусь за этот стол, за эти бумаги, за любую мелочь, которую можно проверить.