— Которая открывается моей печатью?

— Вашей печатью, кровью Ладожских и ключом дома.

— Ключ дома у кого?

— Формально у вас. Фактически после вашего переезда его передали на хранение управляющему Ладожского поместья. Он умер через неделю после Северного маяка.

— Удобная смерть?

— Болезнь сердца. Так в отчете.

— Сейчас отчеты меня не успокаивают.

— Меня тоже.

Я подняла на него глаза.

Он сказал это без позы. И, возможно, именно поэтому слова снова задели. Вчера он публично признал, что доверял бумагам слишком долго. Сегодня уже не мог спрятаться за удобный отчет, даже если хотел.

— Кто сейчас присматривает за поместьем? — спросила я.

— Старый сторож, две служанки и управляющая от канцелярии.

— От канцелярии?

— После обвинения Ладожских дом частично поставили под внешнюю опись.

— Без меня.

— Да.

— И вы это допустили?

Вопрос вышел резче, чем я планировала.

Аскольд принял его без движения.

— Я был на границе. Когда вернулся, мне сообщили, что опись касается имущества рода, не входящего в брачный союз. Я не оспорил.

— Почему?

— Потому что считал, что канцелярия ищет доказательства вашей вины.

— И снова поверили им.

— Да.

Честность не смягчала удар. Но лишала меня возможности бить по пустоте.

— Вы понимаете, что если в Ладожском доме что-то было, они могли уже забрать?

— Понимаю.

— Тогда зачем мы едем?

— Потому что не все вещи Ладожских открываются чужой печатью. И потому что Кленецкий слишком настойчиво показал рисунок кольца при вас.

Я медленно отложила перо.

— Вы заметили.

— Вы не побледнели. Не вздрогнули. Не сказали лишнего. Но ваша печать ударила так, что я почувствовал отклик со своей стороны стола.

Я сжала пальцы.

— Вы чувствуете мою печать?

— Когда она зовет слишком громко.

— Она не звала.

— Тогда защищалась.

Это было хуже. Защита значит опасность. Или узнавание.

Я встала и подошла к окну. Двор внизу уже готовился к выезду. У ворот стояли сани, рядом — несколько всадников. Свет фонарей отражался в снегу тусклыми пятнами.

— Я видела это кольцо раньше, — сказала я.

Аскольд молчал.

Не давил. Не уточнял сразу. Просто ждал.

— Не здесь, — продолжила я. — Не в этом доме и не в памяти прежней Дарины. В своем мире. В том кабинете, где меня убили.

Слова прозвучали спокойно. Слишком спокойно для смысла.

Аскольд не подошел ближе.

— Вы уверены?

— Да.

— Такое кольцо могло быть похоже.

— Нет. То же кольцо. Тот же знак. Та же царапина на краю крыла. Я помню, потому что успела рассмотреть его перед тем, как все исчезло.

За окном стражник поправил сбрую у лошади. Обычное движение, обычное утро. А у меня за спиной мужчина, с которым меня связывали чужой брак, обвинение, истинный отклик и теперь еще признание, что я пришла из другого мира через родовой ключ его жены.

— Почему вы говорите это мне сейчас? — спросил Аскольд.

Хороший вопрос.

Не “вы лжете”. Не “это невозможно”. Не “кто вы”. Именно почему сейчас.

— Потому что в Ладожском доме могут быть ответы, которые касаются не только дела. И если я увижу что-то, что знает не Дарина Ладожская, а я, вы все равно это заметите.

— Да.

— Лучше я скажу сама, чем вы решите за меня.

Он долго смотрел на меня. В его глазах было нечто, похожее на осторожное понимание. Не принятие. Не доверие без доказательств. Но готовность держать вопрос открытым.

— Я не знаю, что вы такое, Дарина.

От этих слов стало больно, хотя я сама ждала чего-то подобного.

Он добавил:

— Но я знаю, что вчера вы могли отдать меня Кленецкому одним удобным обвинением. Не отдали. Сегодня вы могли скрыть связь с кольцом. Не скрыли. Для меня этого достаточно, чтобы ехать в Ладожский дом рядом с вами, а не против вас.

Я повернулась.

— Рядом — это не вместо меня.

— Я понял.

— И если там будет что-то о прежней Дарине...

Голос все-таки дрогнул.

Аскольд услышал.

— Мы узнаем, — сказал он.

— Вы говорите так, будто это легко.

— Нет. Я говорю так, потому что другого честного ответа нет.

В этом был весь он: не утешать, если нечем; не украшать боль; не обещать того, что не держит в руках. В другой жизни мне бы это понравилось быстрее. В этой — раздражало и спасало одновременно.

Через полчаса мы выехали.

Кортеж получился меньше, чем требовал совет, и больше, чем хотелось мне. Аскольд, Тихон и трое стражников дома Воронцов. Радана. Князь Буревой как представитель совета. Два писаря — один от Милорада, другой от совета. И канцелярский наблюдатель, которого Кленецкий все-таки протолкнул в состав, хотя не смог сделать главным.

Звали его Ратибор Лесницкий.

Невысокий, сухой, с тусклым лицом и глазами человека, который привык видеть не людей, а строки для отчета. Он держался рядом с князем Буревым, но все время поглядывал на меня. Не враждебно. Скорее расчетливо.

— Не нравится мне этот писарек, — сказал Буревой, когда мы уже отъехали от крепости и сани пошли по северной дороге.

Князь ехал в тех же санях, что и мы с Раданой. Аскольд снова держался верхом рядом. Я уже начала подозревать, что он просто не умеет находиться в закрытом пространстве, если рядом есть опасность.

Буревой оказался крупным пожилым мужчиной с рыжевато-седыми усами, широкими ладонями и голосом, от которого хотелось выпрямить спину. На совете он казался просто упрямым северным дворянином. В дороге стал похож на старую крепкую дверь, которую не так-то просто вынести плечом.

— Ратибор? — спросила я.

— Он самый. Слишком тихий. Хороший писарь должен скрипеть пером и ворчать. Если не ворчит — значит, пишет не то, что видит.

Радана, сидевшая напротив, сухо сказала:

— По вашей логике Милорад идеален.

— Милорад старый язвительный гриб, но пишет честно. Это редкость.

— Передам ему ваше восхищение.

— Не надо. Он начнет гордиться.

Я слушала их обмен и неожиданно чувствовала, как напряжение немного отпускает. Не потому, что стало безопасно. Просто рядом были люди, способные спорить о честности писарей по дороге к заброшенному родовому дому, где меня мог ждать ответ на вопрос, жива ли прежняя Дарина хотя бы в следах памяти.

Иногда нормальность держится на таких мелочах.

Дорога к Ладожскому поместью отличалась от пути к маяку. Там был открытый север, лед, ветер и пустота. Здесь — старый лес, низкие холмы, черные стволы сосен и редкие каменные столбы у обочины. На них когда-то был выбит знак Ладожских, но снег и время стерли края. В нескольких местах знак расколот: круг остался, крыло исчезло.

Тело узнавало дорогу.

Я не могла объяснить это иначе. На повороте у высохшего ручья грудь сжалась. У каменного моста рука сама потянулась к окну, будто я хотела убедиться, что на левом столбе все еще есть трещина. Она была. Узкая, косая, заросшая льдом.

— Здесь Дарина любила останавливаться, — сказала я прежде, чем поняла, что говорю.

Радана подняла глаза.

— Вы вспомнили?

— Не совсем. Скорее тело знает.

Буревой помолчал, потом неожиданно сказал:

— Родовые дороги часто помнят кровь. Не надо стыдиться.

— Я не стыжусь.

— Врете плохо.

Радана хмыкнула.

Я посмотрела на князя.

— Вы всегда так разговариваете с женщинами, которых едва знаете?

— Нет. С теми, кого знаю давно, грубее.

Мне пришлось отвернуться к окну, чтобы скрыть улыбку.

Ладожское поместье появилось за поворотом внезапно.

Дом стоял на высоком берегу замерзшего озера. Не крепость, как дом Воронцов, а большой родовой двор: каменный главный корпус с деревянными галереями, две боковые башни, старый сад под снегом, хозяйственные строения у нижнего склона. Крыши просели под белой тяжестью, окна были закрыты ставнями, только в центральной части горело несколько огней.

Когда-то это место могло быть красивым.