Рядом с ним сидел канцелярский лекарь. Белозар — ниже, с побледневшим лицом и красными глазами. Ладислава заняла место ближе к советникам. Княгиня Ясена Ольшанская сидела во главе стола: женщина лет пятидесяти с резкими чертами, темной косой, убранной вокруг головы, и тяжелым серебряным перстнем на указательном пальце.

Она посмотрела сначала на Аскольда, потом на меня, потом на носилки со Светозаром.

— Суд ожидал вас раньше, — сказала она.

Голос был низкий, без раздражения, но с привычкой к подчинению.

Аскольд ответил:

— Мы привезли живого свидетеля. Это заняло время.

Кленецкий мягко вмешался:

— Свидетеля, которого госпожа Воронец и генерал Воронец нашли в родовых ходах Ладожских, скрытых от канцелярии. Сомневаюсь, что это обстоятельство укрепляет их позицию.

Я села за приготовленный стул без приглашения. Сегодня второй стул уже стоял рядом с местом Аскольда. Кто-то в доме сделал выводы после прошлого заседания.

— Запишите, — сказала я писарю. — Светозар Ладожский найден живым в нижнем ходе Ладожского дома, за дверью, запертой канцелярским слоем и связанной с немотной печатью на его горле. При нем были следы удержания и невозможности говорить.

Кленецкий посмотрел на писаря.

— Запишите слова госпожи Воронец как ее утверждение.

— Как факт осмотра, подтвержденный мной, — сказал Буревой, проходя к столу. — И Тихоном из стражи. И лекаркой. И вашим Ратибором, если он вдруг не ослеп по дороге.

Все взгляды повернулись к Ратибору Лесницкому. Тот сидел у дальнего края стола, сжимая свою книжицу. Вид у него был хуже, чем утром. Грязный плащ, бледное лицо, исцарапанная щека после нападения.

— Я подтверждаю, что Светозар Ладожский был найден в нижнем ходе, — сказал он глухо. — На горле у него была печать, препятствующая речи. Дверь была закрыта слоем, похожим на канцелярский.

В зале стало тише.

Кленецкий не посмотрел на Ратибора. Только слегка сложил пальцы на столе.

— Похожим, — повторил он. — Благодарю за точность.

Радана встала рядом с носилками Светозара.

— Я подтверждаю как целительница: печать на горле Светозара Ладожского наложена извне, силовым методом, не ранее чем несколько недель назад, и связана с попыткой уничтожить или заблокировать его голос. Любая передача пациента канцелярскому лекарю до снятия печати опасна для жизни.

Канцелярский лекарь холодно сказал:

— Ваше заключение односторонне.

— Мое заключение сделано на живом человеке, которого вы почему-то не нашли, хотя канцелярия вела дело несколько месяцев.

Княгиня Ольшанская подняла ладонь.

— Достаточно. Состояние Светозара Ладожского будет зафиксировано отдельно. Сейчас суд рассматривает вопрос о разводе, праве защиты дома Воронцов и обвинениях в подлоге печати. Господин Кленецкий, вы заявляли о новом доказательстве.

— Да, княгиня.

Кленецкий поднялся.

Слуга канцелярии вынес на стол темную шкатулку с серебряными углами. На крышке была печать Высокой канцелярии. Три вертикальные линии. Я уже знала этот знак слишком хорошо и все равно каждый раз чувствовала, как напрягается запястье.

— Перед судом кристалл памяти, снятый из дознавательного архива, — сказал Кленецкий. — Запись встречи Дарины Ладожской-Воронец, ее брата Светозара Ладожского и интенданта Савелия Жарина за день до гибели людей у Северного маяка.

Аскольд медленно повернул голову к нему.

— Вы не представляли эту запись в первичном своде.

— Она была закрыта до завершения дознания.

— Удобно.

Кленецкий улыбнулся печально.

— Генерал, удобство — не всегда преступление. Иногда это порядок.

Я опустила ладонь на стол, чтобы не сжать кулак.

Порядок. Каким мягким словом можно было накрыть любую грязь.

Кристалл поставили на черную подставку. Княгиня Ольшанская проверила печати на шкатулке и кивнула. Белозар зачитал номер дела. Писарь внес отметку. Все было правильно. Слишком правильно.

Потом кристалл вспыхнул.

Над столом поднялось полупрозрачное изображение.

Родовая комната Ладожского дома.

Я узнала ее сразу: стол, шкафы, родовая доска на стене. Только в записи комната была освещена свечами, а за окном стоял вечер. У стола стояла прежняя Дарина. Ее лицо было бледным, движения быстрыми. Рядом — Светозар, еще не истощенный, но уже встревоженный. У двери стоял Савелий Жарин. Крепкий мужчина с короткой бородой и аккуратным дорожным кафтаном. Интендант выглядел не преступником, а человеком, привыкшим решать хозяйственные вопросы.

Именно такие чаще всего и бывали опасны.

Голос Жарина был глухим, но разборчивым:

— Синие ящики должны уйти до рассвета. Если генерал узнает раньше, вся схема рухнет.

Прежняя Дарина повернулась к Светозару.

— Тогда подпись нужна сегодня.

Светозар резко сказал:

— Это предательство.

Дарина подняла руку, и на ее запястье вспыхнула родовая печать.

— Не называй предательством то, что спасет наш дом.

Запись дрогнула.

Потом Жарин положил на стол лист.

— Приказ на смену кристаллов. Красная опись пройдет через Жарина. Печать Ладожских откроет допуск.

Дарина взяла перо.

Изображение померкло.

Кристалл погас.

В зале никто не говорил.

Я слышала, как Светозар на носилках начал хрипло дышать. Радана сразу прижала ладонь к его плечу, не давая дернуться.

Кленецкий повернулся ко мне.

— Госпожа Воронец, вы продолжаете утверждать, что не имели отношения к распоряжению о смене кристаллов?

Удар был сильным.

Не потому, что я поверила записи. Нет. Но видеть лицо прежней Дарины, слышать ее голос, пусть обрезанный и чужим образом поставленный, было почти физически больно. Люди за столом видели женщину, похожую на меня. Они слышали ее слова. И большинству было проще поверить увиденному, чем разбирать, где запись начала лгать.

Я заставила себя не отвечать сразу.

Быстрая защита выглядела бы как испуг.

— Прошу повторить запись, — сказала я.

Кленецкий слегка поднял брови.

— Вы хотите увидеть собственную вину еще раз?

— Я хочу увидеть доказательство.

Княгиня Ольшанская кивнула.

— Повторить.

Кристалл вспыхнул снова.

На этот раз я не смотрела на лица.

Я смотрела на свет.

В родовой комнате на записи горели три свечи. Первая у окна, вторая на столе, третья возле родовой доски. Пламя у окна дрогнуло вправо, потом вернулось. У стола — почти не двигалось. Возле доски — на мгновение погасло и снова появилось, но никто за столом, кажется, не заметил.

Я заметила.

Потом звук.

Фраза Жарина: “Синие ящики должны уйти до рассвета”. Голос вошел слишком чисто. Без начала дыхания. Словно запись началась не с разговора, а с середины уже сказанной мысли.

Дальше Дарина: “Тогда подпись нужна сегодня”.

Слова были гладкие, но ее губы в первую долю секунды двигались иначе. Не “тогда”. Другое слово. Возможно, “нет” или “стой”.

Запись снова дошла до пера и погасла.

— Еще раз, — сказала я.

Кленецкий посмотрел на княгиню.

— Суд уже видел достаточно.

— Я не видела достаточно, — ответила Ольшанская. — Повторить.

На третьем повторе я смотрела на запястье прежней Дарины.

Печать вспыхнула, когда она подняла руку. Но рядом с ней не было серой полосы. Той самой, которая появилась после канцелярского вмешательства. Если встреча была за день до маяка, а удержание печати началось раньше или в те же дни, след должен был быть. Но, возможно, это ничего не доказывало. Видения прошлого могли быть старше. Запись могла быть с другого дня.

Значит, нужно было не предполагать, а связать.

Я подняла руку.

— В протокол: запись обрывается до момента подписи. Она не показывает, что Дарина ставит печать на приказ.

Кленецкий ответил спокойно:

— Она показывает намерение.

— Она показывает кусок разговора, вырванный из последовательности.

— Это ваше толкование.

— Нет. Это наблюдение.