— Не моя, — сказала я.

Слишком быстро.

Милорад это отметил, но не стал поправлять. Я сама поняла: правильнее было бы сказать “печать с моим знаком”. Но когда твоим именем уже открывали архив, травили через флакон и теперь, возможно, заманили человека на смерть, точность приходится удерживать усилием.

Аскольд повернулся к Тихону.

— Сколько до складов?

— Если через верхний мост — меньше часа. Но там уже могут стоять люди канцелярии. Через рыбные ряды дольше, зато выйдем к заднему двору.

— Идем вторым путем.

— Вы не имеете права использовать стражу Северного крыла, — сказал Милорад тихо.

Аскольд кивнул.

— Знаю.

Это короткое слово на мгновение изменило его лицо сильнее, чем решение суда. Он действительно знал. Принял. И все равно не собирался стоять в коридоре, пока мое имя привязывают к новому трупу.

Из бокового прохода вышел полковник Мирослав Драгунов.

Я видела его впервые. Высокий, широкоплечий, с темно-русыми волосами и лицом человека, который не любил ни спешку, ни чужие недосказанности. На его груди уже был временный знак командования. Он держался прямо, но без победной жесткости. Скорее так, будто знак на груди весил неприятно много.

— Аскольд Ратмирович, — сказал он. — Я не могу дать вам людей Северного крыла.

— Не прошу.

— Но домовая охрана к воинскому командованию не относится. Тихон сегодня записан при внутреннем дворе. Формально он может сопровождать вас как охрана главы дома и госпожи Воронец.

Тихон даже не моргнул.

Аскольд посмотрел на Драгунова.

— Это будет отмечено.

— Пусть. Я принял командование, а не слепоту.

В этих словах не было дружбы. Только осторожная порядочность человека, который не хотел становиться удобным инструментом Кленецкого. Сегодня этого было достаточно.

Радана вышла из лечебного коридора, вытирая руки тканью. На ее лице уже было готовое возражение.

— Нет, — сказала она, еще до того как мы успели объяснить. — Вы ранены. Госпожа Воронец ранена. Светозар только начал дышать без хрипа. И я одна не могу делиться на три части.

— Вы остаетесь со Светозаром, — сказал Аскольд.

— Я не спрашивала, где мне быть. Я говорю, что вы оба должны быть под присмотром.

— Если записку с моей печатью заберут без осмотра, меня к вечеру могут перевести под наблюдение канцелярии, — сказала я. — Тогда Светозар тоже не останется под вашей защитой. Сейчас это не прогулка. Это защита дела.

Радана посмотрела на меня так, будто я только что произнесла разумную мысль самым раздражающим способом.

— Вы научились спорить почти как правник. Это тревожный симптом.

— Милорад плохо влияет.

— Милорад влияет на всех, кто долго стоит рядом с бумагой.

— Я все слышу, — сказал правник.

— И правильно, — ответила Радана. — Значит, слух у вас еще держится.

Она подошла ко мне и быстро проверила запястье. Печать была теплой, но не горела. Потом осмотрела мой порез на руке и перевязку у Аскольда. Его повязка уже темнела по краю.

— Склад, осмотр, назад, — сказала она. — Никаких погонь, драк, подвалов, ледяных ходов и героических решений без врача.

— Я постараюсь, — ответила я.

— Вы все время так говорите перед бедой.

Аскольд хотел что-то сказать, но Радана ткнула пальцем ему в грудь, чуть ниже места, где еще утром был знак командования.

— А вы не делайте вид, что отсутствие мундирного знака отменяет кровь в плече. Если рана откроется, госпожа Воронец будет иметь право приказать вам сесть. Я лично это право признаю.

— Я не принимаю приказы от госпожи Воронец, — сказал он.

— Еще как примете, если я напишу лечебное распоряжение.

Я посмотрела на него.

— Не спорьте. Проиграете.

— Я уже понял.

Мы вышли через боковой двор.

Снег снова усилился. Он падал мелко, густо, закрывая стены крепости серой пеленой. Нижний город начинался за вторым мостом, там, где каменные дома северных родов уступали место лавкам, мастерским, рыбным рядам и длинным темным дворам, пахнущим дымом, солью и мерзлой водой.

Аскольд был без мундира.

Не совсем, конечно. На нем оставалась дорожная форма, черный плащ, меч у пояса, привычная прямая осанка. Но не было знака командования, не было серебряного крыла на груди, не было того символа, перед которым люди привычно опускали глаза.

И все равно его узнавали.

Кто-то отступал к стене. Кто-то, наоборот, смотрел дольше, чем позволял страх. У рыбных рядов женщина с ребенком на руках увидела нас и быстро отвернулась. На лавке рядом сидел мальчик лет десяти, продавал горячую похлебку из котла. У него были красные от холода пальцы и слишком взрослые глаза.

— Вы часто бывали здесь? — спросила я тихо.

Аскольд шел рядом, чуть впереди, но услышал.

— Как генерал — да.

— А как человек?

Он посмотрел на заснеженную улицу. На закрытую пекарню, на очередь у дешевой кухни, на мужчину без рукавицы, который прижимал к груди узел с дровами.

— Реже, чем должен был.

Ответ был без защиты.

Я уже знала, что с такими ответами трудно спорить.

— После Северного маяка здесь стало хуже?

— Перевозки через ледовый путь закрыли. Соль и рыба идут медленнее. Часть семей потеряла кормильцев. Двор платит пособия, но деньги не заменяют людей.

— А в отчетах это как называется?

— Временные хозяйственные затруднения.

Я горько усмехнулась.

— Удобно. Можно написать три слова и не увидеть мальчика с красными руками.

— Да.

Он сказал это почти беззвучно.

Нижний город под снегом не просил жалости. Он просто показывал цену каждой чужой подписи. Когда погас маяк, погибли не только девять человек у ледового перехода. Пошла трещина дальше: в лавки, кухни, детские руки, пустые места у столов. И кто-то счел эту цену приемлемой ради кристаллов, ключа и чужого контроля.

Старые соляные склады стояли у черного канала.

Это был длинный каменный корпус с низкой крышей и маленькими окнами под самым потолком. У ворот толпились люди городового дозора, двое канцелярских в серых плащах и несколько любопытных, которых стражники отгоняли без особого успеха.

Увидев Аскольда, дозорные замялись.

Канцелярский дознаватель Миронег Глебов обернулся первым.

Я уже слышала его имя. Он проводил изъятие в Ладожском доме после визита Кленецкого. Теперь стоял у склада рядом с телом Жарина, и это совпадение мне не понравилось еще до того, как он открыл рот.

Глебов был худощавым мужчиной лет сорока, с аккуратными усами и глазами, которые все время оценивали, где в разговоре выгоднее поставить печать. Он поклонился Аскольду без настоящего уважения, мне — с холодной внимательностью.

— Госпожа Воронец, ваше появление здесь может быть истолковано как попытка повлиять на место преступления.

— Мое отсутствие вы истолковали бы как признание вины, — сказала я. — Сэкономим время.

Милорад вышел из-за моей спины, уже с папкой в руках.

— Поскольку рядом с телом найден документ с печатью моей доверительницы, она имеет право на ответный осмотр до передачи бумаги в канцелярский архив. При свидетелях и без прикосновения к телу.

Глебов перевел взгляд на городового старшего.

— Силан Зорич, вы отвечаете за сохранность места.

Городовой старший оказался крепким мужчиной с короткой седой бородой и усталым лицом. Он не выглядел человеком, готовым спорить с канцелярией, но и восторга от нее на лице не было.

— Я отвечаю, — сказал он. — И хочу, чтобы потом никто не сказал, будто городовой дозор отдал бумагу без положенной записи. Правник прав: если печать госпожи, пусть смотрит. Руками не трогать.

Глебов сжал губы.

— Хорошо. Но все найденное после нашего прибытия подлежит внесению в канцелярский протокол.

— И в городской, — сказал Силан.

— И в протокол дома Воронцов, если касается подлога печати, — добавил Милорад.

Глебов посмотрел на него.

— Вы слишком широко толкуете право.