— По форме вы принесли мне грамоту, которая едва не сгорела от родового отклика моей жены. Не испытывайте остатки моего терпения.

Я услышала слово “жены” и невольно посмотрела на него.

Он произнес его без тепла. Скорее как юридический факт, который невозможно вычеркнуть до подписи. Но после всего, что случилось, даже этот факт был важен.

Для него я все еще была женой.

Для канцелярии, возможно, уже нет.

Белозар опустил глаза к столу, где на краю обвинительной выдержки чернела тонкая полоса. Алая печать больше не казалась уверенной. В ее круге проступила серая трещина, неровная, тонкая, почти живая.

— Печать рода Ладожских временно ограничена решением канцелярии, — сказал он наконец. — До завершения разбирательства.

— Ограничена? — переспросила я. — То есть заблокирована?

Он бросил на меня короткий испуганный взгляд.

— Это не то слово, госпожа.

— Очень похоже на то слово.

Аскольд не посмотрел на меня, но я заметила, как изменилось его лицо. Не сильно. У него вообще все менялось экономно: угол челюсти, напряжение возле глаз, жесткость плеч. Но я уже начала учиться читать его так же, как читала документы.

Ему это не нравилось.

И, что куда важнее, он не знал.

— Почему этого нет в своде? — спросил он.

Белозар выпрямился, пытаясь вернуть себе достоинство.

— Приложение о временном ограничении родовых печатей относится к внутренним распоряжениям Высокой канцелярии. Оно не передавалось в дом Воронцов, поскольку не требовало вашего согласия.

— Печать моей жены ограничили без уведомления ее мужа?

— На момент решения госпожа Ладожская проходила по делу как самостоятельная сторона.

— Удобно, — сказала я.

Оба мужчины посмотрели на меня.

Я медленно села обратно, потому что ноги начали предательски слабеть. Страх прежней Дарины, мое собственное потрясение, боль в запястье, чужой воздух и слишком много неизвестного сразу — все это собиралось в тяжелую усталость. Но сдаваться из-за усталости было глупо. Усталость не отменяла факты.

— Сначала меня называют женой, когда нужно добиться подписи через дом Воронцов, — сказала я. — Потом самостоятельной стороной, когда нужно ограничить родовую печать без ведома мужа. Очень гибкое право.

Белозар покраснел.

Аскольд смотрел на меня без прежнего ледяного презрения. Холод остался, но теперь в нем появилась осторожность.

— Вы запоминаете быстро, — сказал он.

— Я всю жизнь этим занималась.

Сказала — и поняла ошибку.

Не эту жизнь.

Его взгляд стал внимательнее.

Я опустила глаза к бумагам, будто меня интересовали только они.

— В смысле, последние месяцы дали достаточно поводов научиться.

Белозар поспешно ухватился за возможность уйти от неудобного разговора:

— Генерал, состояние госпожи подтверждает, что дальнейшая процедура невозможна. Я могу составить акт о переносе подписания и вернуться утром с представителем канцелярии.

— Утром вы никуда не вернетесь, — сказал Аскольд.

— Простите?

— Вы останетесь в доме до выяснения обстоятельств.

Белозар побледнел.

— Это нарушение моего статуса.

— Это охрана свидетеля.

— Я не свидетель.

— Теперь свидетель.

В этих словах было столько сухой власти, что спорить с ним стало невозможно даже для человека с цепью на груди.

Я невольно отметила: Аскольд не кричал, не угрожал, не повышал голос. Но зал слушался его так, будто любой звук громче приказа был лишним.

Генерал повернулся к стражникам.

— Документы запечатать в малый сейф. Копии не выносить. Белозара проводить в гостевую канцелярию, дать бумагу для объяснения, чернила выдать после проверки. Никого из его людей к нему не допускать.

— Генерал, — начал Белозар.

— Вы сами сказали, что процедура невозможна. Не мешайте мне обеспечить ее продолжение.

На этот раз канцелярист промолчал.

Два стражника подошли к столу. Один аккуратно собрал листы, второй поднял кресло. Все происходило спокойно, но я чувствовала: комната больше не была местом развода. Она стала местом начала расследования.

Очень маленького.

Очень опасного.

Аскольд наконец повернулся ко мне.

— Вы идете в свои покои.

— Я иду туда, где лежит полный свод обвинений.

— Нет.

— Генерал, мы только что выяснили, что в деле есть приложения, о которых вы не знали. Это не лучший момент снова требовать от меня послушания.

Он задержал взгляд на моем лице.

— Это лучший момент не падать посреди зала.

— Я не собиралась.

— Ваши намерения не всегда совпадают с возможностями тела.

Мне не понравилось, как точно он это сказал.

Я хотела ответить резко, но перед глазами вдруг потемнело. Не полностью. Просто огонь в камине расплылся, стол качнулся, и пальцы сами сильнее сжали подлокотник.

Аскольд заметил.

Конечно, заметил.

Он обошел стол, но не схватил меня и не попытался поднять на руки, хотя, судя по его взгляду, мог бы сделать это без труда. Он остановился рядом и предложил руку так, будто это был не жест заботы, а часть переговоров.

— Я не запру вас, — сказал он негромко. — Но сейчас вы дойдете до своих комнат, выпьете то, что назначит целительница, и поспите хотя бы несколько часов.

— А если я откажусь?

— Тогда упадете на третьем шаге и дадите всем в доме повод решить, что ваше внезапное сопротивление было приступом.

Неприятно было признавать, но довод сработал.

Я медленно поднялась. Комната опять качнулась, однако в этот раз я удержалась. Пальцы легли на его рукав легко, только для равновесия. Ткань мундира оказалась плотной, почти жесткой. Под ней чувствовалась сила, спокойная и собранная.

Чужое тело отозвалось на его близость странным сжатием в груди.

Я убрала руку быстрее, чем собиралась.

Аскольд это заметил тоже, но ничего не сказал.

В коридор мы вышли вместе. За нами остались приглушенные голоса стражников, шорох бумаг и Белозар, который уже не выглядел человеком, пришедшим поставить точку в чужом браке.

Коридор был длинным, высоким и холодным. По стенам тянулись темные панели с резьбой в виде крыльев и острых листьев. Между окнами висели портреты: мужчины и женщины с одинаковым тяжелым взглядом, в мундирах, мехах, с драконьими знаками на перстнях. Дом Воронцов явно любил напоминать, кто здесь главный.

Я шла медленно, прислушиваясь к себе.

Тело знало дорогу. Не разум, не память, а именно тело. На развилке плечо почти само повернулось влево. Возле узкого окна пальцы невольно скользнули по каменному выступу, будто прежняя Дарина часто касалась его, проходя мимо. У третьей арки стало труднее дышать, и я поняла: здесь она боялась.

Почему именно здесь?

Я подняла глаза.

На стене висел большой портрет Аскольда. Моложе, чем сейчас, без седины у висков, в парадном мундире. Рядом с ним была женщина в светлом платье. Дарина. Прежняя. Я узнала это лицо не по памяти, а по тому, как у меня похолодели пальцы.

На портрете она улыбалась сдержанно, почти правильно. Красивая, тонкая, темноволосая. Рядом с Аскольдом она казалась не слабой, а осторожной, будто уже тогда понимала, что каждый ее жест в этом доме будут оценивать.

— Вы остановились, — сказал он.

— Смотрю.

— На что?

Я могла бы соврать, но в коридоре было слишком много глаз. Две служанки с подносом застыли у стены. Молодой стражник у дальней арки сделал вид, что смотрит в окно. Даже дом, казалось, слушал.

— На женщину, которой мне теперь придется быть, — сказала я.

Аскольд не ответил сразу.

— Странная фраза.

— День выдался странный.

— Вы узнаете ее?

Я повернула к нему голову.

— Должна?

Он изучал меня так внимательно, что хотелось отступить. Но отступать было некуда.

— Раньше вы не смотрели на этот портрет, — сказал он. — Просили убрать, потом передумали. Сказали, пусть висит. Так будет честнее.

От этой подробности стало неожиданно больно.