Не мне.

Ей.

Прежняя Дарина жила в этих коридорах, боялась, молчала, оставляла портрет на стене как наказание или напоминание. И теперь я стояла перед ее изображением, в ее теле, с ее именем, не зная, была она преступницей, жертвой или и тем и другим сразу.

— Честность бывает разной, — сказала я.

— Вы сегодня слишком часто говорите о вещах, которые раньше обходили.

— Возможно, раньше меня плохо спрашивали.

Он чуть склонил голову.

— Или я плохо слушал?

Вопрос был неожиданным.

Не мягким. Не извинением. Но в нем была трещина в прежней уверенности.

Я не дала себе на нее отреагировать.

— Это вам виднее, генерал.

Мы пошли дальше.

У дверей моих покоев стояла девушка в темно-зеленом платье. Невысокая, с густой русой косой, туго уложенной вокруг головы. Лицо у нее было открытое, но сейчас напуганное. Увидев меня, она сделала шаг вперед и тут же остановилась, заметив Аскольда.

— Госпожа, — сказала она тихо.

В голосе было столько облегчения, что я запомнила это сразу.

Не все в доме желали мне смерти. Или по крайней мере не все были рады моей слабости.

— Борислава, — произнес Аскольд. — Горячую воду, еду, чистое платье. За дверью будет стоять стража. Госпожу не тревожить без моего разрешения.

Я повернулась к нему.

— Без моего разрешения.

Он встретил мой взгляд.

— Стража нужна, чтобы никто не вошел.

— Не чтобы я не вышла?

— Сейчас — нет.

— А потом?

— Потом будет зависеть от того, насколько вы решите спорить с опасностью, а не со мной.

— Обычно одно прячется за другим.

— Не всегда.

Это было сказано слишком тихо для стражников и служанки, но я услышала.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. В его глазах по-прежнему не было доверия. В моих, скорее всего, тоже. Но между нами уже лежала не только разводная грамота. Между нами лежал документ с почерневшей печатью, и он мешал ему смотреть на меня как на решенную проблему.

— До утра, Дарина, — сказал Аскольд.

— До документов, генерал.

Он ничего не ответил. Просто развернулся и ушел по коридору, а я заметила, как быстро люди у стен опустили глаза.

Когда дверь моих покоев закрылась, я наконец позволила себе выдохнуть.

Не надолго.

Комната была слишком чужой, чтобы расслабиться.

Просторная, теплая от камина, с высоким потолком и тяжелыми шторами цвета старого вина. У окна стоял письменный стол. У стены — резной шкаф, ширма, низкий диван, несколько сундуков. На туалетном столике — серебряная щетка, флаконы, шкатулка с украшениями. Все дорогое, аккуратное, холодное.

Не комната живой женщины.

Скорее место, где женщину содержали в порядке.

Я подошла к зеркалу.

И впервые увидела себя по-настоящему.

На меня смотрела Дарина Ладожская. Лицо тонкое, бледное, с темными бровями и серо-зелеными глазами. Волосы почти черные, густые, ниже плеч, сейчас сбившиеся из прически после зала и моего слишком долгого вечера между мирами. Красивое лицо. Даже очень. Но красота была измученной: впалые щеки, синеватые тени под глазами, губы слишком светлые.

Я подняла руку и отодвинула рукав.

Серебряный знак на запястье выглядел как тонкая вязь под кожей. Круг, крыло, разрез. Не татуировка, не шрам, не украшение. Он был частью тела.

Рядом с ним тянулась серая полоска, почти незаметная.

След.

Я наклонилась ближе к зеркалу. Полоска начиналась у внутренней стороны запястья и уходила под кожу, как если бы туда ввели что-то холодное и чужое. В моем мире я видела следы уколов, ожогов, химических повреждений. Это было не совсем то, но смысл мне не понравился.

— Борислава, — сказала я, не отрывая взгляда от запястья.

Девушка, которая все это время стояла у двери и не знала, куда деть руки, вздрогнула.

— Да, госпожа?

— На моей руке давно этот след?

Она подошла не сразу. Сначала посмотрела на дверь, будто боялась, что нас услышат. Потом все-таки приблизилась и побледнела, увидев серую линию.

— После болезни, госпожа.

— Какой болезни?

— Той, что была после людей из канцелярии.

Я медленно опустила рукав.

— Расскажи.

Борислава замялась.

— Мне не положено.

— Сегодня много кому было не положено говорить. Однако некоторые документы уже почернели, а некоторые люди остались под охраной. Поэтому давай попробуем по-другому. Мне нужно знать, что происходило со мной в этом доме. Не слухи для коридора, а то, что видела ты.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Вы правда не помните?

Вопрос был опасным. И очень человеческим.

Я могла приказать. Могла изобразить прежнюю госпожу, какую бы роль она здесь ни играла. Но эта девушка не была врагом. Пока. И страх в ее глазах был не перед тем, что я узнаю, а перед тем, что я уже не та.

— Я помню обрывками, — сказала я. — Этого мало, чтобы выжить.

Борислава сжала пальцы.

— Не говорите так.

— Почему?

— Потому что в этом доме слова иногда сбываются.

Я посмотрела на нее внимательнее.

В таких фразах редко пряталась поэзия. Чаще опыт.

— Тогда будем говорить точнее. Я хочу жить. Для этого мне нужна правда. Ты поможешь?

Борислава опустила глаза.

— Если смогу.

— Начни с канцелярии.

Она подошла к камину, поправила щипцами полено, хотя оно не нуждалось в помощи. Ей нужно было занять руки, чтобы решиться.

— Господин Кленецкий приезжал три раза после Северного маяка. Сначала с дознавателями. Потом один. Потом с лекарем канцелярии. После второго раза вы два дня никого не пускали. После третьего... заболели.

Остромир Кленецкий.

Имя из паспорта этого мира, который я еще не прочитала, но уже начала составлять в голове.

— А Аскольд? — спросила я.

Борислава вздрогнула от того, что я назвала генерала по имени.

— Генерал был на границе. Вернулся через день после лекаря.

— И что сделал?

— Приказал вызвать нашу целительницу. Госпожа Радана спорила с канцелярским лекарем прямо в коридоре. Я слышала только немного. Она сказала, что вас лечили не от того.

Серая полоска на запястье словно стала холоднее.

— От чего меня лечили?

— Не знаю, госпожа. Мне не сказали.

— А от чего надо было?

— Госпожа Радана сказала: “Не трогайте печать, если не понимаете, чем ее зажали”. Потом генерал приказал всем выйти.

Это было уже не просто интересно.

Печать ограничили. След появился после канцелярского лекаря. Родовой отклик не должен был сработать. Разводная грамота лишала меня защиты до суда.

Слишком много совпадений для одного вечера.

Я прошла к столу и села. В голове снова стало яснее. Когда мир разваливался, меня спасал порядок.

— Что говорят слуги? — спросила я.

Борислава покачала головой.

— Вам не нужно это слышать.

— Нужно.

— Говорят, что вы передали приказ на смену кристаллов у маяка. Что из-за этого погас огонь. Что люди вышли на лед и не вернулись. Говорят, что ваш брат Светозар сбежал, потому что знал о вашей вине. Говорят, что род Ладожских давно хотел вернуть себе старые ключи и потому предал Северное крыло.

Она говорила все тише, будто каждое слово могло ударить.

Я слушала и старалась не принимать чужую вину сразу в кровь. Слухи были не фактами. Но слухи показывали, какую версию кому-то удалось протолкнуть в дом.

— А ты во что веришь?

Борислава подняла на меня глаза.

— Я верю, что вы боялись.

— Меня?

— Всех.

Ответ был честным и потому неприятным.

— Генерала тоже?

Она замялась.

— Вы боялись говорить с ним. Но это не то же самое.

— Объясни.

— Когда приезжали люди из канцелярии, вы становились другой. Тихой. Как будто вас внутри закрывали на замок. А когда генерал возвращался... вы злились. Плакали иногда. Но дышали.

Я отвернулась к огню, чтобы она не увидела, как сильно эти слова задели.

Прежняя Дарина боялась мужа, потому что не верила, что он услышит. Но рядом с ним все равно могла дышать.