Глебов улыбнулся.

— Вы больше не командуете, чтобы объявлять подозрения.

— Я не объявляю приказ. Я называю факты.

— Факты без полномочий имеют неприятное свойство становиться мнением.

— А мертвые интенданты со спрятанными записками имеют свойство портить чужие планы, — сказала я.

Глебов перевел взгляд на меня.

— Госпожа Воронец. Вы удивительно живучи.

— Мне часто пытаются объяснить, что это недостаток.

— Это задержка.

Он сказал это все так же вежливо.

От такого голоса хотелось стереть руки о снег.

Ладислава поднялась на площадку следом за нами. Глебов увидел ее и впервые потерял часть спокойствия.

— Леди Морозная. Вы сделали неудачный выбор.

— Я делала неудачные выборы всю неделю. Этот хотя бы мой.

Он посмотрел на ее кольцо, потом на меня.

— Значит, скоба уже у Ладожской.

Аскольд сделал едва заметное движение, но я опередила:

— Вы слишком быстро подтверждаете то, что нам еще нужно было доказывать.

Глебов усмехнулся.

— Доказывать? Кому? Совету, который через час получит распоряжение Кленецкого? Вам предложат очень красивый выход. Генералу вернут командование. Дом Морозных даст скобу через брачный договор. Ладожскую печать изымут до суда. Все будут спасены от хаоса.

Ладислава побледнела.

— Брачный договор?

Глебов посмотрел на нее почти с жалостью.

— Не обижайтесь. Вы ведь к этому готовились. Невеста для генерала. Красивый северный союз. Удобная печать поверх трещины.

Комната стала слишком тихой.

Я почувствовала, как эти слова ударили не только по Ладиславе. По мне тоже. Не ревностью. Чем-то хуже. Осознанием, насколько легко люди вроде Кленецкого превращают живых в части замка.

Меня — в ключ.

Ладиславу — в скобу.

Аскольда — в огонь.

И называют это порядком.

— Я не подпишу такой договор, — сказала Ладислава.

— Сейчас ваши подписи мало что решают, — ответил Глебов. — Когда человек достаточно напуган, за него всегда найдется правильная форма.

Аскольд шагнул вперед.

— Отойдите от кристалла.

— Нет.

Глебов поднял кристальный нож над памятью.

— Этот кристалл слишком нестабилен. Старый учебный двор, неправильные условия хранения, вмешательство родовых сил. К сожалению, при попытке осмотра он разрушится. Очень досадно.

Тихон уже поднимался по лестнице сбоку, стараясь обойти площадку. Но Глебов стоял у стола так, что одного движения ему хватило бы, чтобы разбить кристалл.

Я смотрела не на нож.

На кристалл.

Он был слишком чистым. Свет внутри шел ровно, без трещин, без пятен, без мерцания по краям. Но любой старый предмет, тем более память, которую резали и прятали, должен был нести следы. Светозар написал: “Там остаток. Лицо. Дверь”.

Дверь.

Не в башне.

В самом кристалле.

— Это не тот кристалл, — сказала я.

Глебов чуть заметно напрягся.

Попала.

— Вы снова пытаетесь выиграть время, — сказал он.

— Нет. Смотрю на подлог. Слишком чистая центральная грань. Слишком ровный свет. Настоящий остаток не там, где вы хотите, чтобы мы смотрели.

Аскольд не повернул головы, но я почувствовала его внимание.

— Где? — спросил он.

Я медленно шагнула ближе. Не к Глебову. К боковой стойке стола, где темный металл держал кристалл на трех тонких лапах.

— В двери, — сказала я. — В краю закрепления.

Глебов ударил ножом вниз.

Аскольд двинулся быстрее.

Он не успел бы, если бы не Ладислава.

Она вскинула руку, и морозный узор с ее кольца хлестнул по столу тонкой белой нитью. Нож Глебова не остановился полностью, но на миг замедлился, будто прошел через ледяную воду.

Этого хватило.

Аскольд выбил нож из его руки левой ладонью. Правым плечом он почти не двигал, но все равно побледнел от боли. Глебов отшатнулся, сапог скрипнул по камню. Тихон оказался за его спиной и заломил ему руку.

— Не трогать горло, — резко сказала я.

Тихон замер.

Вовремя.

На шее Глебова, под воротом, проступила тонкая серая линия. Немотная печать. Или печать самоуничтожения. Та же порода жестокости, что на Светозаре и пленном с дороги.

Глебов хрипло усмехнулся.

— Поздно. Вы все равно не получите имя.

— Нам нужно не ваше имя, — сказала я. — Нам нужно лицо.

Я подошла к столу.

Теперь, когда нож больше не угрожал кристаллу, можно было смотреть внимательнее. Центральная часть действительно была обманкой. Свет ровный, чистый, слишком красивый. А вот у нижнего края, где кристалл входил в металлическую лапу, сидел крошечный скол. Внутри скола мерцала темная точка.

Дверь.

Ладислава подошла с другой стороны.

— Это морозный замок.

— Можете открыть?

— Одна — нет.

Я посмотрела на Аскольда.

Он стоял рядом со столом, бледный, с раскрытой заново повязкой, но взгляд был ясный.

— Огонь? — спросила я.

— Немного.

— Не больше.

— Вы стали говорить как Радана.

— Кто-то должен, пока ее нет.

Он почти улыбнулся, но тут же сдержался.

Ладислава приложила свое кольцо к металлической лапе. Белый узор лег вокруг скола. Я подняла рукав и коснулась печатью Ладожских другой стороны кристалла. Серебро под кожей вспыхнуло. Аскольд положил левую ладонь сверху и дал тонкую нить тепла.

Три силы снова встретились.

Кристалл дрогнул.

Центральный чистый свет погас.

А из маленького скола поднялась другая запись.

Не такая красивая. Рваная, с помехами, с трещинами по краям. Но настоящая именно своей неидеальностью.

Родовая комната Ладожского дома.

Та же сцена, которую нам показывали на суде, но теперь начало было другим.

Прежняя Дарина стояла у стола и держала в руках приказ. Лицо у нее было бледным от злости, не от вины.

— Не подписывай, Свет, — сказала она. — Это не допуск. Это дверь для них.

Светозар рядом был моложе, крепче, с живыми глазами.

— Жарин сказал, что красные кристаллы уже в пути.

— Он лжет.

В комнату вошел Жарин. Теперь его голос звучал не уверенно, а сорванно.

— Синие ящики уже ушли. Мне велели провести их под КС-17. Если я откажусь, меня спишут вместе с поставками.

— Кто велел? — спросила Дарина.

Жарин оглянулся на дверь.

— Глебов принес распоряжение. От Кленецкого.

Запись дернулась.

Теперь в комнате появился Миронег Глебов. Его лицо было видно. Не стертое, не размытое. Сапог скрипнул, когда он вошел. В руке у него был кристалл памяти.

— Прекрасно, — сказал он своим вежливым голосом. — Все нужные слова уже сказаны.

Светозар шагнул к нему, но Глебов поднял ладонь. Воздух между ними вспыхнул серой сетью. Светозар захрипел, схватился за горло.

Дарина бросилась к брату.

— Что вы сделали?!

— Предотвратил шум.

Глебов повернулся к кристаллу, и запись на миг показала его лицо крупно. Спокойное. Вежливое. Пустое.

Потом над столом появилось зеркальное окно. В нем возник Остромир Кленецкий.

Не полностью. Изображение шло помехами, но лицо было узнаваемым: седина у висков, аккуратная борода, мягкий взгляд человека, который привык убивать через формулировки.

— Ключ? — спросил он.

Глебов ответил:

— Ладожская успела его отправить. Не знаю куда.

Кленецкий посмотрел на Дарину.

— Тогда развод. Изолировать печать. Морозную скобу приведем через новый брак. Воронцов слишком уважает порядок, чтобы понять, что его уже используют.

Прежняя Дарина подняла голову.

— Он поймет.

Кленецкий улыбнулся.

— Слишком поздно.

Запись оборвалась.

На площадке башни никто не двигался.

Даже Глебов.

Только его дыхание стало чаще, потому что печать на горле уже поняла: имя прозвучало не из него. Его молчание больше ничего не спасало.

Аскольд смотрел на пустое место над кристаллом.

Не на меня. Не на Глебова. Туда, где только что было лицо Кленецкого и слова: “Воронцов слишком уважает порядок”.