— Старый учебный двор закрывали при участии Морозных, — сказала она. — Если там действительно лежит кристалл, Глебов мог использовать морозный слой на дверях. Ваш огонь взломает его, но поднимет тревогу. Мое кольцо откроет тише.

Я коснулась внутреннего кармана, где лежало кольцо с морозным узором.

— Вы уже отдали мне его.

— Кольцо работает как знак. Но не как воля. Если слой поставлен на кровь Морозных, вам понадобится я.

— Или это способ оказаться рядом с доказательством и решить, кому оно выгоднее, — сказала я.

Она приняла удар спокойно.

— Да. Вы имеете право так думать.

— И все равно хотите пойти?

— Не хочу. Должна.

В этих двух словах не было красивой стойкости. Только усталость человека, который слишком долго выбирал удобство, а теперь наконец увидел цену.

Аскольд сказал:

— Если пойдете, вы подчиняетесь Тихону при опасности.

Ладислава подняла брови.

— Не вам?

— Я больше не командую.

— Домом командуете.

— Сейчас нам нужен не хозяин дома, а человек, который видит дорогу.

Тихон, кажется, сделал вид, что проверяет ремень меча, чтобы не показать удивление.

Я тоже не сразу смогла скрыть реакцию.

Аскольд Воронец, человек, который еще недавно одним словом заставлял зал молчать, только что добровольно отдал право вести маленький отряд другому. Не потому, что стал слабее. Потому что так было логичнее.

И это было куда сильнее, чем упрямое “я сам”.

— Хорошо, — сказала Ладислава. — При опасности слушаю Тихона.

— И не скрываете от нас то, что знаете о Морозных слоях.

— Не скрываю.

— Тогда идем, — сказала я.

Аскольд посмотрел на меня. Коротко, внимательно. В этом взгляде был вопрос: выдержишь?

Я не стала лгать.

— Пока да.

Он кивнул.

Мы вышли в снег.

Старый учебный двор находился севернее крепости, за пустым полем и низкой каменной грядой. Когда-то там обучали огневиков, проверяли кристаллы и учили молодых драконов удерживать частичный оборот. Потом построили новый полигон ближе к основным башням, а старый двор закрыли: часть стен потрескалась, одна башня просела, в подземных комнатах пошла вода.

Так объяснил Тихон, пока мы шли цепочкой вдоль каменной гряды.

Снег скрипел под сапогами. Фонари не зажигали, только Тихон нес закрытый световой камень, направляя узкую полоску вниз, под ноги. Аскольд шел рядом со мной. Не впереди, не позади. Рядом. И это уже переставало казаться случайностью.

Ладислава держалась с другой стороны, молчаливая, собранная. В ее руках не было оружия, но на пальце правой руки светилось тонкое кольцо Морозных. Не то, что она дала мне. Другое, проще и холоднее.

— Вы знали о трех частях договора с детства? — спросила я тихо.

Она не сразу ответила.

— Знала сказку. Что северные огни держатся на ключе, скобе и огне. Что Ладожские помнят слово, Морозные держат замок, Воронцы дают силу. В детстве это звучало красиво.

— А потом?

— Потом взрослые объяснили, что красивые сказки существуют для того, чтобы дети не задавали вопросов о власти.

— И вы перестали?

Она усмехнулась.

— Нет. Я научилась задавать их так, чтобы мне отвечали только то, что я уже знала.

— Удобное умение.

— Опасное. Начинаешь считать себя умнее тех, кто говорит прямо.

Впереди Тихон поднял руку.

Мы остановились.

Старая стена учебного двора выступала из снега черной линией. В нескольких местах камень был разбит, но центральные ворота держались. Над ними висела ржавая решетка, а по бокам стояли две низкие башенки. На левой до сих пор виднелись следы огня: камень потек темными полосами, будто его когда-то лизнула слишком сильная жара.

У ворот лежали свежие следы.

Не много. Двое или трое. Один след неровный: правая нога ставилась чуть тяжелее, и на снегу оставался глубокий край каблука.

Скрипящий сапог.

Я почувствовала, как пальцы сжимаются в перчатках.

— Глебов, — сказал Тихон.

— Или тот, кто хочет, чтобы мы так думали, — добавила я.

— След свежий. Меньше часа.

Аскольд посмотрел на ворота.

— Морозный слой?

Ладислава подошла ближе, но остановилась до линии порога. Провела рукой над замком, не касаясь. Воздух вокруг ее пальцев побелел.

— Да. Старый слой, но недавно поднятый. Если ломать огнем, свет увидят от крепости.

— Открывайте, — сказал Тихон.

Ладислава приложила кольцо к замку. На металле проступил белый узор, похожий на изморозь на стекле. Потом она кивнула мне.

— Теперь Ладожская печать.

— Зачем?

— Морозный слой держит вход закрытым. Ладожский знак скажет, что вы имеете право на память внутри. Иначе дверь откроется в пустую комнату.

Я посмотрела на Аскольда.

Он не вмешался.

Хорошо.

Я подняла рукав и приложила запястье к холодному металлу. Серебряная печать под кожей вспыхнула мягко, без боли. Замок ответил низким щелчком.

Но ворота не открылись.

Ладислава повернулась к Аскольду.

— Теперь Воронцов огонь.

Он подошел, положил ладонь на центр ворот и дал совсем немного жара. Не пламя. Только сухое тепло, от которого снег у порога осел тонким кругом.

Три силы встретились в замке.

Мороз. Печать. Огонь.

Старые ворота открылись.

Не торжественно. Не с громом. Просто отступили внутрь, словно долго ждали, когда к ним придут все, кто должен.

— Три рода, — сказала я тихо.

Ладислава услышала.

— Поэтому Кленецкий и пытался нас развести, поженить и заставить молчать. По отдельности мы полезны. Вместе — опасны.

Я не ответила.

Но слова запомнила.

Старый учебный двор внутри был похож на заброшенную рану.

Под снегом угадывались круги тренировочных площадок. Вдоль стен стояли железные стойки для кристаллов, давно пустые. Слева темнели полуразрушенные галереи, справа поднималась башня огневиков. Ее верхняя часть была цела, но окна забиты досками. В одной щели горел слабый свет.

— Там, — сказал Тихон.

Мы пошли быстро, но не бегом. Снег во дворе лежал неровно: под ним могли быть ямы, старые каналы, обломки металла. Я уже научилась не спорить с такими правилами. Особенно после ледяного кармана у маяка.

У входа в башню Тихон остановился и присел.

На пороге было два свежих следа. Один с металлическим каблуком. Второй легче, почти без каблука, но с тонким рисунком подошвы.

— Женщина? — спросила Ладислава.

— Или легкий мужчина, — сказал Тихон. — Но след свежий. Внутри минимум двое.

Аскольд медленно снял перчатку с левой руки. Правое плечо он берег, хотя делал вид, что нет.

— Дарина, вы остаетесь за Тихоном.

— Я уже слышала похожее.

— И иногда даже выполняли.

— Не привыкайте.

Он посмотрел на меня. В темноте его глаза казались почти черными, но я знала, что они серые. Это странное знание стало слишком личным.

— Не успею, — сказал он.

Мы вошли в башню.

Внизу было пусто. Старый зал для подготовки огневиков сохранил круги на полу, железные кольца в стенах и низкие скамьи. Пахло гарью, холодным камнем и чем-то острым, как перегретый металл. Наверх вела винтовая лестница.

Свет был оттуда.

На середине лестницы я услышала голос.

Вежливый.

— Вы опоздали, Аскольд Ратмирович.

Миронег Глебов стоял на верхней площадке.

Теперь я видела его ясно. Худое лицо, аккуратные усы, серый плащ канцелярии. Правая нога действительно стояла чуть иначе: сапог с металлической вставкой скрипнул, когда он сделал шаг. В руке у него был не меч, а тонкий кристальный нож, которым обычно режут закрепляющие слои на документах.

Рядом с ним на каменном столе лежал кристалл памяти.

Он светился чистым, ровным светом.

Слишком чистым.

Слова Светозара вернулись сразу: “Чистый кристалл не чистый. Там остаток. Лицо. Дверь”.

— Миронег Глебов, — сказал Аскольд. — Вы подозреваетесь в убийстве Савелия Жарина, подлоге записки с печатью Дарины Воронец и незаконном удержании Светозара Ладожского.