Буревой тихо выругался.

— Значит, Ладожский дом использовали как проход к старым складам?

— Или как место, откуда удобно вывести то, что потом поставили на маяк, — сказал Аскольд.

Я покачала головой.

— Не обязательно вывести. Светозар писал: Жарин привез синие ящики под красной описью. Может, часть хранили здесь после подмены. Или через нижний ход возвращались после пожара, чтобы убрать лишнее.

— И Светозар это видел.

— Да.

Слово прозвучало слишком тихо.

Я сжала пластину сильнее. Она вдруг стала горячей, почти обожгла ладонь, и свет на зарубках дернулся к следующему проходу.

— Туда.

Аскольд посмотрел на меня внимательнее.

— Боль?

— Нет. Спешит.

— Пластина?

— Или он.

Мы пошли быстрее, но не бегом. В таких местах бегают только те, кто хочет остаться под льдом навсегда. Коридор расширился, потом резко ушел вниз. В конце стояла каменная дверь с металлической полосой поперек. На полосе была свежая канцелярская печать.

Три вертикальные линии.

Под ней — старый знак Ладожских, почти стертый.

Радана осмотрела печать и помрачнела.

— Снаружи закрыли. Недавно. Состав еще не схватился полностью.

— Можем открыть? — спросил Аскольд.

— Силой — да. Но если рвануть печать, может сработать немота на том, кто внутри. Или самоуничтожение следов. Кленецкий любит связывать замки с горлом свидетеля.

От этих слов внутри стало холодно.

— Тогда как?

Радана покачала головой.

— Нужен родовой доступ. Не только ваша печать. Что-то личное, что признает дверь.

Я сразу вспомнила заколку.

Синий камень, детская вещь, буква Д, мука на ладонях маленького Светозара.

Я достала ее из внутреннего кармана.

Аскольд посмотрел на меня.

— Уверены?

— Нет. Но если прежняя Дарина спрятала ее вместе с письмом и пластиной, значит, это не просто память.

Я подошла к двери. Аскольд двинулся рядом, но не преградил путь. Радана встала так, чтобы видеть и меня, и печать. Тихон держал фонарь выше.

На металлической полосе, под канцелярским знаком, была маленькая выемка. Не для ключа. Для плоского предмета. Или для заколки, если вставить ее боком.

Я приложила синий камень к выемке.

Ничего.

Потом вспомнила, как Евсей сказал: дом слышит.

Я наклонилась к двери и тихо произнесла:

— Светозар Ярович Ладожский. Я пришла по письму. По крови. По просьбе Дарины.

Серебряный знак на запястье вспыхнул под рукавом.

Заколка нагрелась.

Канцелярская печать на двери почернела по краю, но не лопнула. Сначала изнутри донесся слабый скрежет. Потом звук, похожий на хриплый вдох.

Кто-то ударил в дверь с той стороны.

Один раз.

Второй.

Слабо.

Я едва не рванулась вперед, но Аскольд удержал меня за плечо. Коротко, твердо, тут же отпустил.

— Не прижимайтесь. Если печать рванет наружу, ударит первым.

Я стиснула зубы и осталась на месте.

— Светозар! — позвала я.

Ответа не было.

Только новый удар. Еще слабее.

Радана быстро приложила к канцелярской печати две тонкие пластины.

— Сейчас я сниму верхний слой. Когда скажу, Дарина Яровна, приложите запястье к Ладожскому знаку. Генерал, удержите тепло, но не жгите. Тихон, если изнутри кто-то падает, ловите, не задавайте вопросов.

— Принято, — сказал Тихон.

— А я? — спросил Буревой.

— Вы свидетельствуете и не мешаете.

— Наконец-то важная работа.

Радана разрезала верхний слой печати так аккуратно, будто вскрывала кожу вокруг раны. Серый свет на канцелярском знаке дрогнул. Я почувствовала, как что-то в двери сопротивляется: чужая воля, сухая, законная на вид и мерзкая по сути.

— Сейчас, — сказала Радана.

Я приложила запястье к старому знаку Ладожских.

Боль ударила сразу.

Не такая, как от яда. Чистая, горячая, требовательная. Дверь хотела узнать меня до конца. Не имя. Не тело. Волю.

Я заставила себя не отдернуть руку.

— Открывай, — сказала я. — Он не твой пленник.

Серебро вспыхнуло.

Металлическая полоса треснула. Канцелярская печать осыпалась серым пеплом, и дверь раскрылась внутрь.

Тихон шагнул первым, но почти сразу отступил, поддерживая человека.

Светозар Ладожский был жив.

Я знала это уже по записке, по линии на родовой доске, по ударам из-за двери. Но знать и увидеть — разные вещи.

Он оказался выше, чем в коротких детских вспышках памяти, но худой до страшного. Темные волосы отросли и падали на лицо, скулы выступали, губы растрескались. На шее чернела широкая полоса магической печати, похожая на ожог. Одежда висела на нем, рукав был порван, на запястьях — следы от веревок.

Но глаза...

Серо-зеленые. Ладожские.

Он увидел меня.

И мир на мгновение стал слишком тихим.

— Дара, — попытался сказать он.

Голоса не было.

Только сорванный хрип и кровь на губах.

Радана резко оказалась между нами.

— Не говорить. Ни слова. Если попробуете снова, печать разорвет горло.

Светозар смотрел не на нее. На меня.

В его взгляде была такая смесь облегчения, страха и недоверия, что я едва выдержала. Он видел сестру. И, возможно, видел, что перед ним не совсем она.

Я сделала шаг ближе, но остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— Светозар, я не знаю, как сказать правильно. Дарина позвала меня. Она просила найти тебя.

Он смотрел.

Не моргал.

Тихон удерживал его за плечи, потому что тот едва стоял. Радана проверяла печать на шее и уже злилась так, как злятся врачи, увидевшие чужую жестокость в технически грамотном исполнении.

Светозар медленно поднял руку.

Аскольд напрягся, но я покачала головой.

— Не надо.

Брат Дарины коснулся моей печати на запястье двумя пальцами.

Серебряный знак ответил тихим теплом.

Не вспышкой. Не болью. Узнаванием.

Светозар закрыл глаза.

По его лицу прошла дрожь. Потом он кивнул.

Один раз.

Я вдохнула, и только тогда поняла, что почти не дышала.

— Ты знал? — спросила я тихо.

Он открыл глаза и указал на стену.

В камере, где его держали, на полу лежал осколок черной доски и кусок мела. Он попытался наклониться, но Радана удержала.

— Стоять вам нельзя. Писать можно, если рука слушается.

Тихон помог ему сесть на старый ящик у стены. Аскольд осмотрел камеру коротко, быстро, с тем вниманием, от которого не прятались мелочи. Буревой остался у двери и диктовал писарю, которого все же позвали ближе к проходу, общую картину: найден живой Светозар Ладожский, состояние тяжелое, на шее немотная печать, помещение заперто канцелярским слоем.

Ратибора к нам не пустили.

Он кричал издалека, что это нарушение.

Никто не слушал.

Светозар взял мел. Пальцы у него дрожали так сильно, что первая линия сорвалась. Он сжал зубы, попробовал еще раз.

На доске появились слова:

ЖАРИН. СИНИЕ ЯЩИКИ. КРАСНАЯ ОПИСЬ.

Потом он закашлялся без звука. Радана дала ему несколько капель из пузырька и жестом велела остановиться.

Он не послушался.

КЛЕНЕЦКИЙ ПОСЛЕ ПОЖАРА. НИЖНИЙ СКЛАД. ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА.

Аскольд опустился рядом на одно колено.

— Человек без лица — это магия памяти?

Светозар кивнул.

Радана тихо сказала:

— Та же работа, что на Степане. Лицо стирали из восприятия.

— Можно восстановить? — спросила я.

— Иногда. Если есть якорь.

Светозар снова написал:

ГОЛОС ВЕЖЛИВЫЙ.

Я закрыла глаза на секунду.

Степан сказал то же самое.

Вежливый голос.

Кленецкий мог быть рядом сам. Или кто-то, кто говорил так же, потому что служил ему слишком долго.

Светозар стер часть доски рукавом и написал новое:

ДАРА СКАЗАЛА ЕСЛИ ДРУГАЯ ПРИДЕТ ВЕРИТЬ ЕЙ.

Рука остановилась.

Он посмотрел на меня.

Я села перед ним на каменный пол, потому что ноги больше не хотели держать. Рука сама потянулась к его пальцам. На этот раз я спросила взглядом, и он кивнул.