— То есть я теряю возможность искать доказательства.

— Внутри дома Воронцов — да.

— Дальше.

Милорад перевернул страницу.

— Родовые вещи Ладожских, находящиеся в доме Воронцов, подлежат описи. До завершения дела их хранение переходит к Высокой канцелярии.

— Родовые вещи — это украшения?

— Не только. Печати, ключи, договорные грамоты, наследственные знаки.

Слово “ключи” легло на стол тяжелее остальных.

— Родовой ключ тоже?

Милорад посмотрел на Аскольда.

Генерал ответил сам:

— Да.

Я откинулась на спинку кресла.

Вот она, настоящая цена развода.

Не платье, не спальня, не имя жены. Меня хотели вывести из дома, отрезать от защиты, забрать доступ к архивам и передать родовые вещи канцелярии. Если среди них был ключ Ладожских, о котором говорилось в нашем паспорте мира и намеках прежней Дарины, то развод становился не семейным решением, а юридической операцией.

— Кто настоял на передаче родовых вещей в канцелярию? — спросила я.

Белозар ответил:

— Это обычная мера при обвинениях в подлоге печати.

— Обычная мера должна иметь номер распоряжения.

Милорад едва заметно кивнул и подвинул мне другой лист.

— Распоряжение Остромира Кленецкого. Заверено двумя старшими писарями.

Я взяла линзу.

Не торопилась. Не стала сразу бросаться на подписи, хотя очень хотелось. Сначала общий вид. Бумага. Сгибы. Волокна. Линия текста. Потом дата. Потом печать.

В моем мире люди часто искали ошибку там, где стояла подпись. На самом деле ошибались чаще в скучных местах: в датах, регистрах, служебных пометках, номерах приложений. Подделыватель заботился о красивом лице документа и уставал к краям.

Здесь тоже.

— Когда погас Северный маяк? — спросила я.

Аскольд ответил сразу:

— На рассвете девятнадцатого дня Стылого месяца.

— А когда, согласно делу, я передала приказ на смену кристаллов?

Милорад нашел нужную строку.

— Восемнадцатого дня, после восьмого вечернего звона.

— Когда ограничили мою родовую печать?

Белозар напрягся.

Я уже увидела ответ.

— Семнадцатого дня Стылого месяца, второй звон после полудня, — прочитала я. — То есть за сутки до приказа, который я якобы заверила этой же печатью.

В кабинете стало тихо.

Тишина была другой, чем вчера. Тогда люди не знали, что делать с вспышкой магии. Сейчас они знали, что делать с датой, и именно поэтому молчали.

Аскольд подошел ближе.

— Покажите.

Я развернула лист к нему.

— Если печать рода Ладожских была ограничена семнадцатого дня, она не могла свободно заверить военный приказ восемнадцатого. Если ограничение не мешало ей заверять такие приказы, оно бессмысленно. Если мешало, приказ невозможен. Если распоряжение об ограничении появилось после, дата подделана.

Белозар побледнел, но быстро нашел голос:

— Ограничение могло быть частичным. Родовая печать сохраняет бытовые функции, но блокируется в судебных и имущественных вопросах.

— Смена кристаллов у пограничного маяка — бытовая функция?

Он не ответил.

Милорад прикрыл рот ладонью. Не улыбался. Но, кажется, очень хотел.

Аскольд взял лист, посмотрел на дату, потом на Белозара.

— Почему это не было отмечено вчера?

— Генерал, я не готовил обвинительный свод. Мне передали выдержки и разводную грамоту.

— Но вы знали, что печать ограничена.

— Я знал, что есть распоряжение. Не видел полного дела.

— Удобная слепота, — сказала я.

Белозар резко посмотрел на меня.

— Госпожа, вы в опасном положении, чтобы оскорблять представителей закона.

— Я не оскорбляю. Я описываю. Слепота, которая появляется только в нужный момент и только у нужных людей, обычно очень удобна.

— Дарина, — сказал Аскольд.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Продолжайте по документам.

Не “замолчите”. Не “извинитесь”. Именно продолжайте.

Хорошо.

Я вернула себе лист и снова взяла линзу.

— Дата вписана позже основного текста.

Белозар устало закрыл глаза.

— Это невозможно определить без печатной лаборатории.

— Возможно, если не смотреть только на то, что вам велели видеть.

Я повернула лампу так, чтобы свет лег сбоку. Бумага стала рельефной. Чернила в основном тексте впитались глубоко, края букв слегка расплылись в волокнах. Дата стояла темнее и суше. Там, где перо писало “семнадцатого”, линия ложилась поверх тонкой серебристой пыли, которой, вероятно, закрепляли документ после заверения.

— Видите? — спросила я Милорада.

Он наклонился. Потом взял вторую линзу из ящика, долго смотрел и выпрямился уже без тени насмешки.

— Дата действительно нанесена поверх закрепляющего слоя.

Белозар сжал цепь на груди.

— Закрепляющий слой мог лечь неравномерно.

— Мог, — согласился Милорад. — Но не под всей строкой даты и только под ней.

Аскольд молчал.

Я посмотрела на него и впервые увидела не раздражение, а работу мысли. Он не спешил признавать мою правоту. Но и не отталкивал ее только потому, что она шла от меня.

— Что это значит по закону? — спросил он у Милорада.

— Это значит, что распоряжение об ограничении печати требует проверки подлинника, журнала регистрации и чернильной книги канцелярии.

— Чернильной книги? — уточнила я.

Милорад пояснил:

— Каждая партия служебных чернил в Высокой канцелярии получает знак. Составы различаются, чтобы можно было проверить время записи.

Я едва не улыбнулась.

Мир другой. Люди те же. Даже система, которая помогала подделывать, оставляла следы, чтобы когда-нибудь подставить своих.

— Мне нужен доступ к чернильной книге.

Белозар рассмеялся коротко и нервно.

— Госпожа, Высокая канцелярия не откроет вам внутренние книги только потому, что вы внезапно нашли пятно на дате.

— Не пятно. Нарушение последовательности закрепления.

— Слова не меняют вашего положения.

— Документы меняют.

Он хотел ответить, но Аскольд положил ладонь на стол.

Тихо. Без удара. Просто положил.

Белозар замолчал.

— Полный доступ к Высокой канцелярии я вам дать не могу, — сказал Аскольд мне. — Пока дело не передано на пересмотр, их архив закрыт.

— Тогда начнем с вашего.

— Моего?

— Дома Воронцов. У вас должны быть копии приказов, списки курьеров, входящие журналы, отметки о прибытии представителей канцелярии, книги внутренней стражи, записи о моем состоянии после визитов Кленецкого и лекаря. Если меня обвиняют в действиях, связанных с вашим Северным крылом, ваш дом не мог не получать документов.

— Вы говорите так, будто знаете устройство военного архива.

— Я знаю устройство людей, которые прячут подлог. Им всегда кажется, что копия не опасна, если оригинал у них.

Милорад тихо сказал:

— Опасна.

Аскольд посмотрел на него.

— Вы с ней согласны?

— С выводом — да. С манерой пока привыкаю.

В другое время я бы оценила сухой юмор. Сейчас сил хватило только на то, чтобы не усмехнуться.

Аскольд отошел к окну. За стеклом двор уже проснулся полностью. Внизу люди двигались по приказам, которые, вероятно, он отдавал годами. Там все было понятно: кто кому подчиняется, кто за что отвечает, где ошибка и как ее исправить. Здесь, за столом, ошибка сидела в синем платье и требовала доступ к архиву.

— Вы понимаете, что ваши слова можно трактовать как попытку получить военные сведения? — сказал он, не оборачиваясь.

— Можно. Если очень хочется избавиться от неудобного вопроса.

— Вы обвиняемая.

— Да. Именно поэтому мне нужны доказательства.

— Вы можете уничтожить то, что осталось.

— Могу, если виновна. Но тогда я была бы вчера куда послушнее. Подписала бы развод, вышла из дома, лишилась ваших архивов и позволила бы канцелярии забрать родовые вещи. Очень удобный путь для преступницы, правда?

Он медленно повернулся.

— Иногда виновные люди действуют глупо.