— Передайте, что госпожа Воронец пришла поговорить о Старых соляных складах.

Служанка моргнула.

Один раз. Быстро. Но этого хватило.

— Леди Морозная не принимала гостей.

— Тогда у нее будет повод начать.

Служанка посмотрела на Аскольда. Привычка: искать настоящего хозяина разговора в мужчине рядом. Аскольд не помог ей.

— Госпожа Воронец задала просьбу, — сказал он. — Ответьте ей.

Служанка побледнела и скрылась за дверью.

Я не посмотрела на него сразу, но отметила.

Через несколько секунд дверь открылась.

Ладислава стояла посреди гостиной, в темно-сером платье без украшений. Волосы были собраны гладко, на плечах — тонкая шаль цвета инея. На столе рядом лежали раскрытая дорожная шкатулка, перчатки и несколько сложенных писем. Она не выглядела женщиной, которую застали врасплох.

Она выглядела женщиной, которая ждала, когда к ней придут.

— Дарина Яровна, — сказала она. — Аскольд Ратмирович. Какой насыщенный день. Вы уже успели найти убийцу Жарина или только решили начать с меня?

Я вошла первой.

— Мы нашли записку, спрятанную в свече рядом с телом.

Ладислава не отвела взгляда.

— И в ней мое имя?

— Фамилия.

— Это удобнее. Фамилия всегда шире человека.

— Удобные формулировки сегодня плохо работают, леди Морозная.

Она посмотрела на дверь, где за нами остались Тихон и Милорад. Аскольд вошел следом, но не занял центр комнаты. Встал у окна, чуть в стороне. Он снова позволил мне вести разговор.

Ладислава это увидела.

— Вы быстро меняете расстановку сил, Дарина Яровна. Еще недавно вас пытались вывести из дома, а теперь генерал Воронец стоит за вашим плечом и молчит, пока вы задаете вопросы.

— Он стоит не за моим плечом. Он стоит рядом.

— Рядом, — повторила она с легкой улыбкой. — Какое точное слово для женщины, которая еще вчера доказывала, что никому не принадлежит.

Я могла ответить резко.

Очень хотелось.

Но Ладислава умела провоцировать. Значит, злость надо было оставить при себе.

— Я не спрашиваю, кому принадлежу. Я спрашиваю, где вы были прошлой ночью.

Ее улыбка исчезла не сразу.

— В доме Воронцов.

— Ваши сани были у Черного моста.

— Мои сани могут ездить без меня.

— С белыми фонарями, двумя сопровождающими и распоряжением Глебова?

— Да. Именно так сани богатых домов иногда и ездят.

— Кто был внутри?

Она подошла к столу, взяла перчатку, медленно разгладила пальцы. В этой паузе было не желание вспомнить. Желание решить, сколько правды выгодно отдать.

— Я, — сказала она наконец.

Аскольд не двинулся.

Но комната стала холоднее.

— Вы были у соляных складов, — сказал он.

— Да.

— С Жариным?

— Да.

— И не сообщили совету.

Ладислава резко повернулась к нему.

— А кому я должна была сообщить? Вам? Человеку, которого утром должны были отстранить? Или вашей жене, которую в тот же час пытались сделать главной виновной во всем, что движется? Я пришла бы в зал и сказала: простите, ночью встречалась с интендантом, которого утром нашли мертвым? Меня бы похоронили быстрее, чем Жарина.

— Зато теперь вы выглядите честнее, — сказала я. — Не намного, но хоть как-то.

Она бросила на меня острый взгляд.

— Не играйте в превосходство. Вы выжили не потому, что лучше всех думали. Вам повезло найти людей, которые слишком поздно начали слушать.

Эта фраза ударила точно.

И, возможно, не только по мне.

Аскольд не изменился лицом, но я почувствовала, как у него замкнулась тишина.

— Зачем вы встречались с Жариным? — спросила я.

Ладислава сжала перчатку в руке.

— Он прислал мне записку. Сказал, что у него есть доказательство: Дарина Ладожская действительно знала о синих кристаллах до пожара. Если я передам это Кленецкому, развод пройдет без лишней грязи, а Северное крыло не потеряет генерала.

— И вы поверили?

— Я хотела поверить.

Впервые в ее голосе прозвучало что-то живое. Неприятное, горькое, но живое.

— Вы хотели убрать меня, — сказала я.

— Да.

Она не стала оправдываться. И этим на секунду стала опаснее.

— Я считала вас слабым местом, Дарина Яровна. Женщиной, вокруг которой рушится дом. Женщиной, которая лжет, боится, молчит, а потом вдруг начинает спорить с советом так, будто ее подменили. Для моего дома, для Морозных, для северных застав ваш брак с Воронцом выглядел угрозой. Я хотела, чтобы вы ушли.

— И занять мое место.

— Да.

Аскольд наконец заговорил:

— Ладислава.

Она вскинула подбородок.

— Не смотрите на меня так, будто вы вчера не думали о разводе. Вы сами почти сделали первый шаг. Я только стояла у двери, которую вы открыли.

Жестоко.

Но не полностью ложно.

Именно это сделало слова тяжелыми.

Аскольд ответил не сразу.

— Я открывал не ту дверь.

Ладислава побледнела.

Не сильно. Но это было первое настоящее попадание по ней.

— Вы встречались с Жариным, — сказала я, возвращая разговор туда, где были факты. — Он был жив, когда вы ушли?

— Да.

— Во сколько?

— Между вторым и третьим ночным звоном. Я не смотрела на часы. Был снег.

— Кто был с ним?

Она замолчала.

— Леди Морозная, — сказал Милорад от двери. — Сейчас каждое ваше молчание будет выглядеть как соучастие. Я говорю не для страха. Для правильного выбора.

Ладислава медленно села в кресло.

Это движение изменило ее. Пока она стояла, она держала оборону. Сев, впервые позволила увидеть усталость.

— Миронег Глебов, — сказала она. — Он пришел уже после меня. Я думала, как представитель канцелярии. Жарин занервничал, начал говорить, что договор был не таким. Что его подставили. Глебов сказал, что поздно бояться подписи, когда руки уже в соли.

— Дословно? — спросила я.

— Почти. Я запомнила, потому что фраза была мерзкая.

— Что дальше?

— Жарин потребовал гарантий. Сказал, что у него есть запись, где видно не только Дарину, но и момент, который Кленецкий вырезал. Глебов предложил ему молчать до утра. Потом сказал мне, что разговор закончен, и проводил к саням.

— Проводил?

— Да. У него скрипел сапог. Металлическая вставка после старой травмы. Это все знают в канцелярии.

Я посмотрела на Аскольда.

Фрол видел человека со скрипящим сапогом.

Жарин написал: “Глебов видел остаток”.

Светозар помнил человека без лица и вежливый голос.

— Глебов убил Жарина? — спросила я.

Ладислава сжала пальцы на подлокотнике.

— Я не видела убийства.

— Но думаете?

— Я думаю, что Глебов пришел туда не для разговора. Я поняла это в санях, когда уже уехала.

— И промолчали.

— Да.

Тишина стала неприятной.

Не той, в которой люди не знают, что сказать. А той, где ответ уже есть, и он дурно пахнет.

— Почему? — спросила я.

Ладислава посмотрела прямо.

— Потому что к утру вы должны были проиграть. А если бы вы проиграли, моя ночь у складов стала бы ненужной подробностью. Жарин был бы преступником, вы — убийцей или заговорщицей, Аскольд Ратмирович — временно ослепшим мужем, а я... я должна была стать решением.

— Решением для кого?

— Для совета. Для Морозных. Для тех, кто верит, что хорошая жена при сильном мужчине может закрыть трещину, если сама не задает лишних вопросов.

В этой фразе было слишком много отвращения к себе, чтобы считать ее только позой.

Я вдруг увидела перед собой не просто соперницу. Женщину, которую всю жизнь готовили быть красивой печатью на чужом договоре. Она научилась пользоваться этим. Почти гордилась. Но это не значило, что ей не больно.

Жалость была бы ошибкой.

Понимание — нет.

— Ключ у Морозной, — сказала я.

Ладислава замерла.

Аскольд оттолкнулся от подоконника.

— Что это значит?

Она молчала.

Теперь уже по-настоящему испуганно.

— Леди Морозная, — сказал Милорад. — Мы нашли эту строку в бумаге, спрятанной Жариным. Если вы сейчас решите, что выгоднее молчать, помните: мертвый уже заговорил за вас. И сделал это очень неаккуратно.