Ладислава встала.

Медленно. Словно каждое движение давалось через внутренний запрет. Потом подошла к дорожной шкатулке, открыла нижнее отделение и достала плоский футляр из белой кожи.

На его крышке был знак Морозных: острый кристалл внутри круга.

Она положила футляр на стол, но не открыла.

— Это не тот ключ, о котором думает Кленецкий.

— А о каком думает он? — спросила я.

— О малом ключе Ладожских. О кольце. Оно ушло из родовой комнаты до того, как канцелярия добралась до поместья. Кленецкий уверен, что Дарина спрятала его или передала Светозару. Он не понимает, что ключ мог уйти дальше.

Она посмотрела на меня.

Слишком внимательно.

— Вы знаете, что он ушел дальше? — спросила я.

— Я знаю старые записи Морозных. Там сказано, что ключ Ладожских открывает дверь только с холодной скобой Морозных и огнем Воронцов. Три рода держали договор северных маяков, чтобы ни один не мог владеть им в одиночку.

Аскольд подошел к столу.

— Почему я не знал?

— Потому что Воронцы помнили огонь и командование. Морозные — скобу и право хранения. Ладожские — ключ и текст договора. Каждый считал, что знает достаточно. Очень удобная слепота для Кленецкого.

Она открыла футляр.

Внутри лежал предмет, похожий на половину тонкого серебряного кольца. Не украшение. Скорее часть замка или оправы. Металл был матовым, почти белым, и от него шел слабый холод. На внутренней стороне — мелкие знаки, часть которых совпадала с зарубками на костяной пластине Светозара.

Моя печать отозвалась сразу.

Не болью.

Тревогой.

— Это скоба? — спросила я.

— Да. Морозная скоба. Ее передают старшей дочери дома, если нет прямого хранителя. Мой отец оставил ее мне перед смертью. Сказал: если северные огни начнут гаснуть, держи подальше от канцелярии.

— И вы держали?

Ладислава закрыла глаза на короткое мгновение.

— До поры.

— Кленецкий знал?

— Подозревал. Потом начал давить. Сначала через совет. Потом через обещание брака с Аскольдом Ратмировичем. Если бы развод прошел и я стала женой главы Воронцов, скоба вошла бы в новый брачный союз. С огнем Воронцов и без живой воли Ладожских Кленецкий все равно не открыл бы договор полностью, но мог бы контролировать большую часть доступа.

— Поэтому ему нужна была моя подпись под разводом, — сказала я. — Добровольная. Чтобы род Ладожских ослаб и ключ перешел в опись.

— Да.

Аскольд смотрел на скобу так, будто перед ним лежал не металл, а еще один отчет, который он не прочитал вовремя.

— Вы были готовы на это? — спросил он.

Ладислава встретила его взгляд.

— Я была готова выйти за вас. Не отдать договор Кленецкому. Я не святая, Аскольд. И не собираюсь притворяться. Я хотела власти, места, брака, который сделает Морозных сильнее. Я считала Дарину виновной или опасной. Но я не хотела гасить северные маяки. И не хотела смерти Жарина.

— Но молчали после того, как поняли, что его убьют.

— После того, как поняла, что его могли убить, — поправила она тихо. — Да. Молчала.

Я смотрела на нее и понимала, почему правда редко бывает удобной для романов и судов. Ладислава не была невиновной жертвой. Но и главным злом не была. Она была человеком, который слишком долго выбирал выгоду и думал, что успеет остановиться перед кровью.

Не успела.

— Почему показываете скобу сейчас? — спросила я.

— Потому что после смерти Жарина Кленецкий уберет всех, кто знает о трех частях договора. Глебов придет за мной, как пришел за ним. А если я буду молчать, меня найдут такой же аккуратной мертвой женщиной с вашей печатью на столе.

— Вы просите защиты.

— Да.

— У меня?

Она усмехнулась горько.

— Забавно, правда? Я приехала занять ваше место, а теперь прошу вас не дать мне умереть из-за того, что я слишком рано решила, будто оно уже свободно.

Аскольд сказал:

— Дом Воронцов даст вам защиту как свидетелю.

Ладислава посмотрела на пустое место на его груди.

— Вы больше не командуете.

— Домом — да.

— Кленецкий оспорит.

— Пусть.

— Совет испугается.

— Не весь.

— Морозные откажутся от меня, если я свидетельствую против канцелярии без решения рода.

— Тогда вы решите, что для вас дороже: родовая удобная ложь или жизнь с правом смотреть в зеркало.

Ладислава замерла.

Эти слова попали жестче, чем любой приказ.

Я не вмешалась. Это был разговор не обо мне. Не совсем.

Она закрыла футляр и пододвинула его ко мне.

— Скоба должна быть у Ладожских, пока ключ не найден. Иначе меня будут ломать через нее.

Я не взяла сразу.

— Почему не отдать Аскольду? Нужен огонь Воронцов.

— Потому что Воронцы уже один раз поверили печатям больше, чем живой женщине, — ответила она. — Простите, Аскольд Ратмирович, но доверять вашей крови я пока не обязана.

В ее голосе не было злорадства.

Только точный удар.

Аскольд принял его молча.

Я взяла футляр.

Холод прошел через ладонь, поднялся к запястью. Печать Ладожских вспыхнула под рукавом, но не отвергла скобу. Скорее признала чужую часть старого договора.

— Я внесу в опись, — сказала я.

Ладислава покачала головой.

— Если внесете сейчас, Кленецкий потребует изъятия до ночи. Сначала получите независимое подтверждение от Светозара. Он знает про скобу. Дарина говорила ему.

— Откуда вы знаете?

— Жарин сказал у складов: “Брат видел скобу в родовой комнате”. Тогда я не поняла. Теперь понимаю.

Аскольд повернулся к Милораду.

— Это можно удержать вне описи законно?

Правник задумался.

— Как личную родовую вещь, переданную на временное хранение до установления принадлежности, если есть два свидетеля и риск немедленного изъятия заинтересованной стороной. Некрасиво, но законно. Точнее, законно настолько, насколько сегодня вообще что-то законно.

— Свидетели?

— Я. И Тихон. Князя Буревого лучше добавить позже, когда скобу подтвердит Светозар.

Ладислава села обратно.

Силы у нее, кажется, закончились сразу после того, как футляр ушел с ее стороны стола.

— Глебов уйдет из крепости, — сказала она. — Если уже не ушел. У него есть место за старым учебным двором. Там раньше проверяли кристаллы до того, как новый полигон построили. Жарин боялся именно его.

— Почему? — спросил Аскольд.

— Потому что там хранили чистые кристаллы памяти. Не дознавательные копии, а первичные записи. Старые, нестабильные, зато без канцелярской обрезки.

Светозар писал: кристалл обрезали.

Жарин написал: не верь чистому кристаллу.

Нет. Он написал: не верь чистому кристаллу. Или имел в виду не доверять тому, что назовут чистым. Но если где-то был первичный кристалл, его могли подменить, обрезать, спрятать или уничтожить.

— Старый учебный двор, — повторила я.

Ладислава кивнула.

— Там есть башня огневиков. Жарин сказал, что остаток записи ушел туда через Глебова.

Милорад закрыл папку.

— У нас появляется неприятная закономерность. Все важное лежит в местах, куда нормальные люди не ходят после темноты.

— Зато преступники ходят, — сказал Тихон из-за двери.

— Именно поэтому нормальным людям приходится догонять, — ответил Милорад.

Аскольд посмотрел на меня.

Я уже знала этот взгляд. Он считал риски. Рана, вечер, Светозар, скоба, Ладислава как новый свидетель, Глебов, старый учебный двор. И еще считал меня. Мою усталость, порез, печать, способность стоять.

— Не начинайте, — сказала я.

— Я еще ничего не сказал.

— Вы уже подумали.

— Я подумал, что сегодня вы видели достаточно крови.

— И вы тоже. Но это не остановит вас.

— Нет.

— Тогда не используйте мою усталость как аргумент против меня, пока сами идете на ногах только из упрямства.

Милорад тихо сказал Тихону:

— Запомните эту формулировку. Может пригодиться в брачном праве.

— Милорад, — сказали мы с Аскольдом одновременно.