— Ты что-то видел? — спросила я.

Он сразу отступил.

Тихон сделал шаг, но я подняла руку, останавливая его.

— Я не из дозора.

— Вы из крепости, — сказал мальчик. — Это хуже.

Голос был хриплый, но не дерзкий. Испуганный.

Я присела, чтобы не смотреть на него сверху вниз. В платье, дорожном плаще и с усталостью после суда это наверняка выглядело странно, но мальчик хотя бы перестал отступать.

— Как тебя зовут?

— Фрол.

— Фрол, если ты видел что-то про ночные сани или людей у склада, лучше сказать сейчас. Потом канцелярия заберет записи, и говорить станет опаснее.

Он сжал миску.

— И сейчас опасно.

— Да. Не буду врать.

Мальчик посмотрел на Аскольда.

— Он генерал?

— Уже нет, — ответила я.

Аскольд стоял рядом и слышал каждое слово. Не перебил.

Фрол перевел взгляд на меня.

— А тогда кто?

Я задумалась на секунду.

— Человек, который сегодня потерял знак, но не ушел с дела.

Мальчик, кажется, не понял до конца, но это его устроило больше, чем слово “генерал”.

— Ночью сани были, — сказал он. — Не городские. У них фонари белые, не желтые. На стекле узор, как мерзлый цветок. Я такие видел у богатых, когда они через рыбный мост ездят.

Аскольд едва заметно напрягся.

— Морозные, — сказал он тихо.

Фрол продолжил быстрее, будто боялся передумать:

— Жарин сам не шел. Его двое держали. Один говорил тихо. Вежливо. Я слов не слышал. Только голос такой... будто просит, а ты уже обязан.

Вежливый голос.

Степан. Светозар. Теперь Фрол.

— Лица видел? — спросил Тихон.

— Нет. Капюшоны. Но у одного сапог скрипел. Не как мокрый, а как с железом внутри. Хромал чуть. А сани потом уехали к Черному мосту, не к верхней дороге.

— Почему молчал? — спросил Силан, который вышел следом за нами.

Фрол посмотрел на него так, будто вопрос был глупым.

— Потому что жить хочу.

Силан ничего не ответил.

Я достала из кармана не монету, а завернутый кусок хлеба, который Борислава сунула мне утром, когда я даже не заметила. Протянула мальчику.

— Это не плата. Плата будет потом, через городового старшего, чтобы не выглядело как покупка слов. Это просто еда.

Фрол взял хлеб не сразу.

— Вы тоже врать умеете?

— Умею. Но сейчас не вру.

Он спрятал хлеб под куртку.

Силан вздохнул.

— Я заберу его к себе на двор. Если оставим тут, к вечеру забудет все от страха или его научат забывать.

— Запишите его слова до того, как кто-то успеет объяснить ему правильные, — сказала я.

— Запишу.

Глебов, появившийся в дверях склада, услышал последнее. Его лицо стало жестким.

— Несовершеннолетние городские оборванцы не являются надежными свидетелями.

Фрол тут же спрятался за Силана.

Аскольд посмотрел на Глебова.

— Мертвые интенданты с подложными записками, видимо, надежнее.

— Ваш тон не соответствует вашему нынешнему положению.

— Мое нынешнее положение позволяет мне не заботиться о вашем удобстве.

Глебов ничего не ответил.

Но я увидела: он понял, что потерял не только тубус с ложными копиями. Он потерял уверенность, что все вокруг будут молчать при правильной печати.

До крепости мы не вернулись сразу.

Милорад настоял, что найденную бумагу из свечи нужно срочно переписать, описать и снять с нее два слепка до того, как Кленецкий потребует передачи. Силан дал нам полчаса в маленьком городском доме у Черного моста, где дозор держал комнату для опросов и ночного обогрева.

Комната была тесной.

Стол, две лавки, печка, окно на канал. На подоконнике таял снег с чьих-то рукавиц. Пахло дымом, мокрой шерстью и чернилами. Милорад занял стол, Тихон встал у двери, а я впервые за несколько часов поняла, что руки дрожат.

Не сильно.

Но больше, чем хотелось.

Аскольд заметил.

— Сядьте.

— Радана передала вам свое право приказывать?

— Нет. Это просьба, которую я плохо оформил.

Я села на лавку.

Он остался стоять, и уже через минуту на полу возле его сапога появилась темная капля.

Я посмотрела вниз.

Потом на него.

— Садитесь.

— Дарина...

— Сейчас это не спор о свободе. Это кровь на полу. Садитесь.

Тихон у двери резко заинтересовался улицей за окном. Милорад даже не поднял головы, но уголок его губ дрогнул.

Аскольд сел.

Без приказа Раданы, без лечебного распоряжения, без долгого сопротивления. Просто сел на лавку напротив, снял плащ и осторожно отвел край повязки. Рана на плече открылась снова. Не страшно, если рядом целительница. Плохо, если целительница осталась со Светозаром, а мужчина напротив делает вид, что тело у него второстепенное приложение к долгу.

Я взяла чистый лоскут из сумки, которую Тихон предусмотрительно принес из саней.

— Можно?

Аскольд поднял глаза.

Вопрос отразился между нами. Тот самый, который он задавал мне перед каждым прикосновением после вчерашнего распоряжения.

Теперь я спросила.

— Можно, — сказал он.

Я промыла край раны теплой водой из чайника, который дозорный оставил у печки. Движения старалась делать ровными, но пальцы все равно иногда задевали кожу. Аскольд не дернулся. Только дыхание у него стало чуть глубже.

— Больно? — спросила я.

— Терпимо.

— Это не ответ.

Он посмотрел на меня.

— Вы мстите?

— Учусь у лучших.

— Тогда больно.

— Хорошо.

— Что именно хорошо?

— Что сказали правду.

Я закрепила чистую повязку. Не так ловко, как Радана, но достаточно надежно, чтобы она не сползла сразу.

Аскольд смотрел на мои руки.

— На дороге вы сказали, что я тяжелый.

— Вы и сейчас не стали легче.

— Я не о теле.

Я замерла, держа конец бинта.

— Тогда не знаю.

— Я был уверен, что без командования стану бесполезнее.

— И стали?

— Формально — да.

— А по делу?

Он помолчал.

— По делу люди все еще смотрят на меня так, будто я должен знать, куда идти.

— Знаете?

— Не всегда.

— Тогда говорите это тем, кто идет рядом. Неприятно, но полезно.

Он тихо усмехнулся.

— Вы предлагаете мне стать честным еще и в неуверенности?

— Хотя бы иногда. Не злоупотребляйте, а то дом Воронцов не выдержит.

За столом Милорад пробормотал:

— Дом Воронцов выдерживал худшее. Например, прежние речи генерала о порядке.

— Милорад, — сказал Аскольд.

— Я пишу, я не здесь.

Тихон у двери снова кашлянул.

Тепло в тесной комнате, усталость, запах чернил и крови, чужие голоса за стеной — все это вдруг сделало происходящее не менее опасным, а более настоящим. Не зал суда, не ледяной ход, не бой на дороге. Просто маленькая комната под снегом, где бывший командующий сидел без мундира, а я завязывала ему повязку и старалась не думать, как близко его лицо.

— Я хочу вас поцеловать, — сказал Аскольд тихо.

Мир не остановился.

Милорад продолжал писать. За окном скрипнули полозья. Тихон у двери, возможно, перестал дышать, но сделал вид, что его вообще нет.

А я смотрела на Аскольда и чувствовала, как печать на запястье становится теплой.

Не больной. Не принуждающей.

Просто живой.

— Вы решили предупредить, чтобы я успела возразить?

— Да.

— И если возражу?

— Тогда я буду сидеть и пытаться не выглядеть слишком несчастным.

Это было так неожиданно, так не похоже на генерала из первого вечера, что я не сразу удержала улыбку.

— У вас получится плохо.

— Знаю.

Смешно не было.

Но стало легче.

Я опустила взгляд на его повязку, на свои пальцы, на линию между нами, которую мы оба уже несколько раз выбирали не переступать. От страха. От осторожности. От уважения к тому, что истинный отклик не должен решать за меня.

И вдруг я поняла: сейчас решает не он.

И не печать.

Я.

— Это не прощение, — сказала я.

— Знаю.

— Не обещание.