Тогда я едва не отказалась.

Сейчас была благодарна.

Буревой ударил одного нападавшего плечом, но второй уже тянулся к футляру. Я добралась до князя сбоку и дернула ремень вниз. Футляр застрял под застежкой. Если порвать печати, письмо потом объявят испорченным. Если оставить — его заберут.

Я резанула ремень ниже печатей.

Кожа поддалась. Футляр упал мне в ладонь.

Нападавший увидел.

Его глаза над тканью маски стали узкими и очень спокойными.

Он не бросился на Буревого. На меня.

— Лежать! — крикнул Аскольд.

Я упала сама, закрывая футляр телом.

Надо мной пролетело что-то темное. Воздух ударил жаром, снег вокруг осел. Нападавшего сбило в сторону так, будто в него врезалась невидимая стена.

Только стена была не невидимой.

За спиной Аскольда раскрылись крылья.

Не призрачные, не красивые в привычном смысле. Настоящие. Черные, огромные, с темно-серым краем и костяными выступами на сгибах. Они развернулись над дорогой, закрывая нас от леса. Потом его тело изменилось.

Я успела увидеть слишком мало и слишком много сразу.

Мундир распался на темные защитные пластины, кожа у шеи и рук покрылась плотной чешуей, плечи стали шире, выше, не помещаясь в человеческие линии. Из воздуха вышел жар, сухой и сильный. На месте мужчины за несколько ударов сердца поднялся дракон.

Не сказочный зверь из рисунков.

Не чудовище.

Сила, которая до этого ходила рядом с нами в человеческом облике и делала вид, что ей достаточно двух рук и голоса.

Он был черным, с серебристыми прожилками у шеи и теми же серыми глазами.

И это оказалось важнее всего.

Глаза остались его.

Я не успела испугаться как следует, потому что дракон ударил крылом по снегу. Белая стена поднялась между нами и лесом. Два болта застряли в перепонке крыла и тут же обуглились от жара. Аскольд не заревел, как в сказке. Он выдохнул коротко, низко, и этот звук заставил лошадей присесть, а людей в лесу — отступить.

Один не отступил.

Он побежал ко мне, держа в руке маленький серый флакон.

Я узнала этот цвет.

Печатный пепел.

Меня снова хотели не просто ударить. Коснуться печати. Вернуть молчание.

Страх стал очень холодным.

Я прижала футляр к груди и откатилась в сторону. Нападавший прыгнул следом, но Радана выскочила из саней и бросила ему под ноги стеклянный шарик. Тот разбился, выпустив густой белый дым. Мужчина закашлялся, споткнулся, и Буревой ударил его рукоятью меча по затылку.

— Я сказал лежать, — донесся до меня голос Аскольда.

Не драконий рев.

Голос.

Глубже, ниже, но он.

— Вы были заняты, — прохрипела я. — Я тоже.

— В сани.

— Футляр.

— В сани вместе с футляром.

Такой приказ уже имел смысл. Я поползла назад, стараясь не поднимать голову. Радана схватила меня за ворот и буквально втащила внутрь.

— Вы ненормальная, — сказала она.

— Печати целы?

— Я сейчас проверю вашу голову, а потом печати.

— Радана.

Она вырвала у меня футляр, осмотрела сургуч.

— Целы. Чтоб вас.

— Хорошо.

Снаружи бой заканчивался быстро.

Когда на дороге стоит дракон, у людей в бело-серых плащах остается мало вариантов. Трое пытались уйти через лес, но Тихон с двумя стражниками уже обошли их с фланга. Один бросил оружие. Другой попытался активировать серую печать на запястье, но Аскольд ударил хвостом по снегу рядом с ним, и человека отбросило к стволу. Третий успел скрыться между соснами.

Не все.

Но достаточно, чтобы понять: это была не случайная засада.

Через несколько минут лес снова стал тихим.

Слишком тихим после боя.

Дракон стоял посреди дороги, закрывая крылом наши сани и раненую лошадь. Снег на его чешуе таял сразу. На перепонке крыла темнел порез от зачарованного болта. Не глубокий, но неприятный. Я смотрела на этот порез и почему-то злилась.

На нападавших.

На Кленецкого.

На Аскольда, который мог быть таким огромным и все равно получать раны из-за чужой лжи.

Потом он повернул голову ко мне.

Серые глаза встретились с моими.

И дракон отступил.

Не назад физически. Внутрь себя. Чешуя потемнела, крылья сложились, огромная фигура словно сжалась в жаре и снегу. Через несколько мгновений на дороге снова стоял Аскольд Воронец. Без мундира, в темной нижней рубахе, которую Тихон сразу закрыл запасным плащом.

На плече у него была кровь.

Я увидела ее раньше, чем он успел отвернуться.

— Радана, — сказала я.

— Вижу.

Целительница уже выходила из саней с сумкой.

Аскольд хотел сказать что-то Тихону, но Радана встала перед ним и ткнула пальцем в скамью у саней.

— Садитесь.

— Позже.

— Сейчас.

— Радана...

— Если вы сейчас рухнете от потери крови, я не буду тащить вас до крепости. Я оставлю вас здесь как назидание другим драконам.

Буревой, вытирая меч о снег, сказал:

— Послушай женщину, Воронец. Она сегодня злее тебя.

Аскольд сел.

Не потому, что испугался угрозы. Потому что спорить с Раданой после боя было бессмысленно.

Я вылезла из саней уже осторожнее. Ноги дрожали, но держали. Футляр с письмом был снова у Буревого, на новом ремне, который Тихон закрепил поверх плаща. Костяная пластина осталась у Аскольда в защищенном кармане под печатью. Видимый тубус Ратибора исчез.

Канцелярский наблюдатель сидел в снегу возле перевернутого мешка, бледный, трясущийся и очень живой.

— Они забрали тубус, — сказал он, когда я подошла.

— Какой ужас, — сказал Буревой. — Пропали копии описи и зарисовка, которую мой младший конюх нарисовал бы лучше.

Ратибор поднял на него глаза.

— Там были материалы осмотра.

— Там была приманка, — сказала я.

Он уставился на меня.

— Вы намеренно...

— Мы намеренно не сложили все доказательства туда, куда их удобнее украсть.

— Вы скрыли от представителя канцелярии расположение предметов дела!

— Мы сохранили предметы дела после нападения, о котором канцелярия почему-то не предупредила.

Ратибор открыл рот, но не нашел ответа.

Тихон подвел к Аскольду одного из захваченных нападавших. Мужчина был связан, маску с него сняли. Лицо обычное, северное, лет тридцать пять. На губах кровь. Взгляд мутный, но не от боли. Радана посмотрела на него и помрачнела.

— На языке немотная печать.

— Говорить сможет? — спросил Аскольд.

— Если снять — может умереть. Если не снять — тоже недолго протянет, когда печать поймет, что его взяли.

Пленный вдруг задергался. Горло у него напряглось, на коже под челюстью проступили серые линии.

— Держать, — сказала Радана.

Тихон и стражник прижали его к снегу. Радана быстро приложила к его горлу пластину, что-то шепнула. Серые линии замерли, но не исчезли.

Я смотрела на пленного и думала о Степане. О его красной полосе на шее, о вырезанной памяти, о голосе без лица.

Кленецкий любил людей, которые не могли рассказать правду после работы.

— Кто вас послал? — спросил Аскольд.

Пленный открыл рот.

Из горла вышел только хрип.

Он попытался снова. Глаза налились ужасом. Не перед нами. Перед тем, что внутри не давало ему говорить.

Радана покачала головой.

— Не пытайтесь. Печать разорвет гортань.

Мужчина задышал чаще.

Я присела перед ним, на безопасном расстоянии. Аскольд резко повернул ко мне голову.

— Дарина.

— Я не трогаю его.

— Отойдите.

— Он не может говорить. Но может ответить иначе.

Я посмотрела пленному в глаза.

— Вам нужна пластина? Письмо? Или я?

Он дернулся на слове “пластина”.

— Пластина, — повторила я. — Костяная пластина Ладожских.

Его взгляд метнулся к Аскольду. Туда, где под плащом был спрятан настоящий футляр.

Аскольд это заметил.

Все заметили.

— Кто знал, что пластина не в тубусе? — спросил Тихон тихо.

Вопрос повис над снегом.

Пленный начал дрожать сильнее. Радана выругалась и снова прижала пластину к его горлу.