Аскольд помолчал.

— Надо было сказать это до упаковки.

— Я сказала делом.

— И все же.

— Генерал, я только учусь понимать, где заканчивается мое право на недоверие и начинается необходимость говорить вам все.

Он не сразу ответил.

Фраза вышла слишком честной. Возможно, более честной, чем я собиралась.

— Тогда начнем с простого, — сказал он наконец. — Если вы подозреваете нападение, говорите.

— Подозреваю нападение.

— Принято.

Так просто.

Без обиды, без упрека, без “почему раньше молчали”. Он просто принял информацию и повернулся к Тихону.

— Меняем порядок выезда. Основные находки — не в видимом тубусе. Передняя тройка идет шире, задняя не ближе двадцати шагов. На мельничную дорогу не сворачивать, если на снегу будут свежие следы.

Ратибор услышал только часть.

— Почему не мельничная дорога? Она короче.

Аскольд посмотрел на него.

— Именно.

Канцелярский наблюдатель сжал губы, но промолчал.

Перед отъездом Евсей подошел ко мне отдельно. В руках он держал узкую полоску кожи с привязанным к ней маленьким костяным свистком.

— Это не улика, — сказал он сразу, косясь на Ратибора. — Это старый домовой знак. Господин Яромир детям давал, когда на лед водил. Если под берегом пойдете, свистните один раз у старой сушильни. Дом услышит. Может, и лед тоже.

Я взяла свисток.

Он был потертый, простой, без драгоценностей. На боку ножом вырезана маленькая буква Д. Детская, кривая.

Дарина.

— Спасибо.

Евсей смотрел на меня долго.

— Госпожа другая стала.

Я не нашла слов.

Старик кивнул, будто и не ждал ответа.

— Но дом принял. Значит, и мне спорить нечего.

В этих словах было больше милости, чем в любом решении совета.

Я спрятала свисток во внутренний карман и вышла к саням.

Обратную дорогу выбрали длиннее. Сначала вдоль озера, потом через старый сосновый лес, затем к каменному перевалу. Так путь прибавлял почти час, зато шел по открытым участкам, где сложнее устроить засаду.

Так сказал Тихон.

Я ему поверила бы охотнее, если бы снег не начал снова густеть.

В первых санях ехали я, Радана и Буревой. Вторые везли писарей и Ратибора. Аскольд снова держался верхом рядом, Тихон вел переднюю тройку стражников, еще двое замыкали выезд.

Первые полчаса ничего не происходило.

И именно поэтому напряжение становилось сильнее.

Я сидела, прижав к себе меховую накидку, и пыталась не смотреть каждую минуту на окно. В голове шел сухой, почти судебный подсчет.

Кто знал маршрут? Мы, люди Ладожского дома, Ратибор, писари, стража. Кто мог сообщить? Любой с доступом к двору. Кто выиграет от нападения? Тот, кому нужно забрать письмо и пластину до возвращения в крепость. Кто знает, что тубус у Ратибора не главное? Пока только мы с Аскольдом, Тихоном, Буревым, Раданой и Милорадовым писарем, если он сообразил.

Значит, если нападут на тубус, источник не в нашей последней договоренности.

Если нападут на меня или Буревого — хуже.

— Вы опять считаете людей вместо того, чтобы отдыхать, — сказала Радана.

— Да.

— И как результат?

— Слишком много неизвестных.

Буревой, сидевший напротив, открыл один глаз.

— В дороге всегда два известных: лошадь споткнется в худшем месте, а предатель выберет момент, когда все решили, что пронесло.

— Утешительно.

— Я не для утешения родился.

Сани дернулись на ухабе. Я схватилась за боковую ручку. Печать на запястье отозвалась коротким теплом: Аскольд подъехал ближе к окну.

— Все в порядке? — спросил он снаружи.

— Да.

— Дорога хуже дальше. Держитесь.

— Уже держусь.

Он задержался на секунду, потом снова отъехал вперед.

Радана смотрела на меня слишком внимательно.

— Что?

— Ничего.

— У вас лицо человека, который хочет сказать неприятную правду.

— У меня всегда такое лицо.

— Радана.

Она вздохнула.

— Отклик стал ровнее. Это хорошо для печати. Плохо для вашего упрямого желания считать, что тело вообще ни при чем.

— Я не считаю, что ни при чем. Я считаю, что тело не имеет права решать за меня.

— Тогда вы правильно считаете.

— Но?

— Но иногда тело быстрее понимает, кто рядом опасен, а кто удерживает край. Не путайте это с любовью. Но и не отбрасывайте как болезнь.

Я отвернулась к окну.

За стеклом лес стал плотнее. Сосны стояли близко к дороге, ветки под снегом опускались низко, образуя темные проходы между стволами. Дорогу здесь чистили недавно. Слишком недавно: на срезах веток снег не успел лечь ровно.

Я выпрямилась.

— Стойте.

Буревой открыл оба глаза.

— Что?

Я ударила ладонью по стенке саней.

— Стойте!

Снаружи Аскольд отреагировал мгновенно.

— Остановить!

Возница натянул поводья. Лошади фыркнули, полозья скрипнули по насту. Вторая упряжка за нами начала тормозить, но не успела полностью остановиться.

Первый болт ударил в дерево над дорогой.

Второй вонзился в бок саней.

Третий попал в шею лошади из задней упряжки.

Животное вскрикнуло, встало на дыбы, сани дернуло в сторону. Ратибор закричал. Писари посыпались на снег вместе с бумагами и дорожными мешками.

— Вниз! — рявкнул Аскольд.

На этот раз я не спорила.

Я упала на пол саней одновременно с Раданой. Буревой, несмотря на возраст, оказался быстрее нас обеих: толкнул дверцу, вывалился наружу и уже через секунду стоял у полоза с коротким мечом в руке.

Снаружи все стало резким и близким.

Крики лошадей. Свист второго залпа. Треск дерева. Команды Тихона. Хриплый голос Буревого, который кого-то очень старым и очень неприличным словом отправил к пращурам.

Радана схватила меня за плечо.

— Не высовывайтесь.

— Я должна видеть.

— Вы должны жить.

— Пока не вижу, не понимаю, куда они бьют.

Она выругалась, но не удержала силой. Я поднялась ровно настолько, чтобы выглянуть через трещину в боковой панели.

Нападавших было не меньше шести.

Они двигались между соснами в бело-серых плащах, лица закрыты, оружие короткое, удобное для леса. Не разбойники. Слишком ровно держались, слишком хорошо знали, куда стрелять. Один бросил под ноги передним лошадям серую сеть. Она развернулась на снегу тонкими полосами, и животные сразу захрипели, будто воздух вокруг них стал тяжелым.

Тихон срубил сеть мечом, но его отбросило к обочине.

Аскольд был уже не там, где я видела его минуту назад.

Он стоял между первыми санями и лесом, без плаща, с мечом в руке. Воздух вокруг него дрожал от жара. Один из нападавших попытался обойти его слева — Аскольд даже не повернулся полностью, только ударил локтем назад. Человек рухнул в снег.

Но остальные не шли к нему.

Они шли ко вторым саням.

К тубусу Ратибора.

— Им нужен видимый пакет, — сказала я.

Радана дернулась к окну.

— Значит, приманка сработала.

— Пока да.

Ратибор полз по снегу, прижимая тубус к груди. Не как человек, который спасает доказательства. Как человек, который боится, что у него заберут единственное, что делает его нужным. Один из нападавших уже бежал к нему.

В тот же миг я увидела другое.

Буревой, отбиваясь от двоих, отступил к нашим саням. Его меховой плащ распахнулся, и маленький футляр с письмом Светозара, висевший у него на внутреннем ремне, выскользнул наружу. Ремень еще держал, но футляр был виден.

Один нападавший заметил.

Он резко сменил направление.

Не к Ратибору. К Буревому.

Значит, кто-то знал или догадался.

— Письмо, — сказала я.

Радана поняла сразу.

— Не смейте.

Но я уже открывала дверцу с другой стороны.

— Дарина!

Снег ударил в лицо. Я выскользнула из саней почти на четвереньках, потому что стоя меня бы сразу заметили. Сердце билось так громко, что перекрывало даже крики. Рука нащупала дорожный нож у пояса. Тихон дал его утром, сказав, что женщине в дороге лучше иметь лишний острый предмет, даже если генерал делает вид, что все контролирует.