То же касается и устных выступлений: Павель приводит в качестве примера сцену из спектакля, где актер, изображая священника, делает благословляющий жест в сторону публики. Такое благословение в большинстве контекстов не будет признано настоящим, однако оно может быть наделено смыслом в условиях диктаторского режима, при котором религия запрещена, а зрители, сохранившие веру, воспримут жест актера как настоящее благословение, придав, таким образом, театральной сценке значение реальности.

Сторонникам интеграции вымышленных персонажей, хотя бы и частичной, представляется бессмысленным множить границы между мирами и отрицать реальность литературных созданий. В обществе, которое проявляет терпимость к различным меньшинствам, желательно как раз признать их легитимность, согласиться, что они являются частью нашего мира, — это, конечно, накладывает на персонажей определенные обязательства, приравнивая их к остальным его обитателям, но также дает им и права.

Устойчивую позицию по отношению к этим дискуссиям, уводящим порой в философские и лингвистические дебри, выработать непросто: иногда кажется, что такие сложные понятия, как «реальность» или «истинность», разные авторы вообще трактуют совершенно по-разному.

Но все же, по моему мнению, есть два веских аргумента в пользу интеграционистов и их терпимости к вымышленным персонажам. Первый из агрументов — лингвистического толка. Он состоит в том, что сам язык не позволяет отмежевать реальных существ от вымышленных персонажей; следовательно, их объединение неизбежно, хотим мы этого или нет.

Причина кроется в насыщенности языка так называемыми «смешанными утверждениями»[24]. Это высказывания, которые кочуют из одного мира в другой и могут характеризовать как вымысел, так и реальность. Они позволяют вымышленным созданиям проникать в наш мир — например, в предложении «Фрейд анализирует Градиву», — или, наоборот, впускают реальных персонажей и реальные объекты в мир литературы, как во фразе «Шерлок Холмс идет по Бейкер-стрит».

Иными словами, некоторые создания рождаются, проводят всю жизнь и умирают в одном из этих миров, но существуют также и многочисленные иммигранты[25]: кто-то наносит короткий визит, а кто-то устраивается надолго. И как ни прочны границы, как их ни укрепляй, невозможно запретить эти перемещения между мирами, которые происходят, заметим, в обоих направлениях.

А исключить такие «смешанные утверждения», как выясняется, почти невозможно; их полно даже в текстах сегрегационистов, которые намеренно стараются избежать подобного. Например, «Шерлок Холмс не принадлежит к нашему миру» — это уже смешанное утверждение, потому что в нем на мгновение соприкасаются две вселенные: встречаются реальность и вымышленный персонаж.

В итоге, поскольку мы говорим о реальном и вымышленном одинаковым способом и неизбежно объединяем эти категории — в конце концов они становятся равноправными, — сам язык непрерывно выступает фактором смешивания миров. Установить, как мечтается сегрегационистам, четкие различия между этими вселенными, можно, лишь вообразив себе существо или ситуацию, о которых никогда не возникает нужды упоминать.

Второй аргумент в поддержку интеграционистов — из области психологии. Суть в том, что вымышленные персонажи, может, и не наделены материальной реальностью, но, бесспорно, обладают реальностью психологической, а она, хотим мы того или нет, уже дает им право на существование.

Наше отношение к литературным персонажам — во всяком случае, к тем, что обладают для нас привлекательностью, — строится на эффекте отрицания. На уровне сознания мы вполне отдаем себе отчет в том, что этих персонажей «не существует», по крайней мере, они не существуют таким же образом, как обитатели реального мира. Но все происходит совсем иначе на уровне бессознательного, которое не интересуется онтологическими различиями между мирами, зато учитывает воздействие литературных героев на нашу психику.

Любой психоаналитик знает, как сильно вымышленный персонаж и вероятная идентификация с ним могут повлиять на жизнь человека и даже подчинить себе эту жизнь, что иногда приводит к трагедиям. Эту мою ремарку следует читать, прежде всего, как напоминание о том, что для других людей мы все, особенно если у нас с ними сложились отношения, которые в психоанализе называют переносом, — вымышленные персонажи. «Реальные» люди воспринимаются нами через призму некоего «романа», в котором им отведены роли спасителей или чудовищ.

Кстати, многие из нас испытали на себе глубокое воздействие литературных героев, иногда такое сильное, что теряли способность отличать реальность от вымысла. Это явление, убедительные иллюстрации к которому можно найти в «Дон Кихоте» или «Госпоже Бовари» — кстати, предлагаю называть его «боваризмом», — показывает, что подсознание игнорирует эфемерность литературных персонажей, наделяя их такой же реальностью, как и обитателей нашего мира, а иногда и большей.

Неразумно считать, как того хочется сегрегационистам, что литературные персонажи не обладают реальностью. Ведь это значит — сбрасывать со счетов собственную психику, которая располагается на пересечении разных миров и могла бы, наверное, определяться как место встречи реальности и вымысла.

Нетрудно догадаться, что автор этих строк, без сомнения, попадает в лагерь интеграционистов, а внутри него — в группу самых терпимых и лояльных по отношению к той оригинальной форме существования, которую воплощают собой литературные герои.

Моя толерантность к вымышленным созданиям объясняется двумя основными причинами. Первая из них — уверенность в том, что граница между реальностью и вымыслом легко преодолима. И потому абсолютно бесполезно пытаться охранять границы между мирами: их все равно то и дело переходят, причем в обоих направлениях. И не только нам самим иногда приходится проводить короткое или длительное время в вымышленном мире — как мы покажем дальше, но и его обитатели тоже иногда гостят у нас.

Вторая причина — и эту позицию не разделят со мной, пожалуй, даже самые терпимые из интеграционистов, — мое глубокое убеждение в том, что литературные персонажи обладают определенной самостоятельностью. Они проявляют ее и в том мире, где живут, и в перемещениях между своим миром и нашим. Иначе говоря, мы не можем всецело управлять их действиями, причем у автора тут не больше полномочий, чем у читателей.

Мне кажется, что, если мы не возьмем на вооружение эту двойную гипотезу — о проницаемости границ и о самостоятельности литературных персонажей, — то нет никакой надежды разобраться в деле собаки Баскервилей лучше, чем это сделал Шерлок Холмс.

Вопрос о степени реальности литературных персонажей, и в частности Шерлока Холмса, в рассуждениях о «Собаке Баскервилей» встает особенно остро из-за исторических обстоятельств появления этой книги, написанной в особый для автора момент жизни.

Конан Дойл умерщвляет своего сыщика (к причинам этого поступка мы еще вернемся), но под давлением публики вынужден, против собственной воли, его оживить. В результате этого воскресения и появляется «Собака Баскервилей». Зная это, можно себе представить, что книга действительно располагается на перекрестке реальности и вымысла, — вот почему обстоятельства ее создания важно держать в голове, чтобы разобраться в происходящих там событиях и найти преступника.

Как ни странно, никто не пытался, насколько мне известно, установить связь между умерщвлением Шерлока Холмса, его возвращением к жизни и делом собаки Баскервилей, хотя эти события и совпадают по времени. А ведь факты указывают на то, что повесть не просто несет на себе отпечаток этих обстоятельств, но, более того, их изучение абсолютно принципиально, если мы не довольствуемся официальной версией, а хотим установить правду.