Как раз для того, чтобы разобраться с недостатками, присущими методу Шерлока Холмса, я с десяток лет назад придумал свой собственный метод расследования, который назвал «полицейской критикой». Я хотел добиться большей строгости, чем обычно демонстрируют писатели и книжные сыщики, и стремился, чтобы мой метод давал результаты, более удовлетворительные с точки зрения интеллектуального анализа. Прежде чем применить этот метод к самой известной повести Конан Дойла, я вкратце опишу его, упомянув о том, при каких обстоятельствах он был создан и каковы его основные приемы.

Первым важным ориентиром при создании полицейской критики стал для меня «Царь Эдип» Софокла, точнее, чтение американских литературоведческих работ об этой трагедии. Их авторы — Сандор Гудхарт и Шошана Фелман — поставили под сомнение традиционную версию об убийстве Лая Эдипом. Эти критики обращают внимание на противоречия в тексте Софокла, а также вспоминают иронические замечания Вольтера о правдоподобности самого сюжета и приходят к выводу о том, что возложенная на Эдипа вина в преступлении отнюдь не очевидна[12].

Один из источников сомнений — количество людей, напавших на Лая. Единственный свидетель убийства, слуга царя, рассказал, что царь убит несколькими разбойниками, — и он нигде не отступает от этого утверждения. А когда сам Эдип уже уверился в своей виновности, этот свидетель не напоминает, что его «показания» явно противоречат результатам всего «расследования». Эта странная забывчивость только усиливает имеющиеся сомнения, в том числе в виновности Эдипа.

Можно себе представить, к каким грандиозным последствиям привело бы доказательство его невиновности. Приведем лишь один пример: психоанализ, одна из самых важных научных теорий нашей эпохи, зиждется на положениях этого античного мифа и на уверенности в том, что Эдип убил своего отца. Конечно, выводы полученные Фрейдом, не опровергаются гипотезой о невиновности героя мифа, но и не остаются незыблемыми. Кстати, некоторые специалисты в области мифологии, например Жан-Пьер Верная, уже давно выдвигали сомнения по поводу связи этого преступления и так называемого Эдипова комплекса, — то есть по поводу названия, основанного на анахронизме. А американские критики усомнились даже в самом факте убийства.

Их работы стали для меня откровением. Они открыли магистральный путь для исследований, единственное, что меня смущало: продвинулись они по этому пути не так уж далеко. Американские исследователи остановились на том, что показали неправдоподобие текста Софокла — и предположили, что Лая вовсе не обязательно убил Эдип. То есть их интересовало только отрицание вины героя. Они не пошли дальше (хотя следующий этап напрашивался сам собой) и не поставили себе конструктивной задачи — разгадать детективную историю, в которой в результате их прочтения зиял знак вопроса, — найти настоящего убийцу.

Итак, главное отличие полицейской критики не только от остальных работ, посвященных детективным расследованиям, но и от литературной критики в целом, — это настрой на вмешательство, интервенционизм. Если обычно исследователи лишь пассивно комментируют тексты, какие бы страшные истории в них ни происходили, то полицейская критика активно вмешивается в дело, не желая своим молчанием потворствовать преступнику. Она не просто выявляет слабые, малоубедительные места литературных текстов и подвергает сомнению вынесенные вердикты, но и со всей решимостью анализирует книжные гипотезы, разыскивая настоящих преступников.

Тут мы подошли к главному постулату полицейской критики: многие убийства, о которых рассказывается в литературных произведениях, совершены не теми, кого в них обвиняют. В литературе, как и в жизни, настоящие преступники зачастую ускользают от правосудия, а вместо них обвиняют и наказывают второстепенных персонажей, стрелочников. А полицейская критика в своем стремлении к справедливости ставит перед собой задачу установить истину, и если уж нельзя покарать злодеев, то, по крайней мере, можно снять поклеп с обвиненных напрасно.

Сформулировав теоретические задачи, можно идти дальше, отличное поле деятельности предоставляет нам Агата Кристи: полицейской критике на руку и известность ее детективов, и художественные достоинства текстов. Ведь было бы слишком просто показать, что литература так и кишит неразоблаченными преступниками, взяв в качестве примера книгу, не задуманную изначально как детектив.

А мои выводы имели все шансы выглядеть убедительными еще и потому, что роман Агаты Кристи, о котором я написал, — «Убийство Роджера Экройда», считается образчиком детективного жанра[13]. Этот роман знаменит тем, что убийцей в нем оказывается повествователь. Его зовут доктор Шеппард, и он ведет дневник, где рассказывает о своем участии в расследовании Эркюля Пуаро: прославленный сыщик пытается раскрыть убийство местного помещика Роджера Экройда. Пуаро в итоге делает вывод, что доктор забыл упомянуть в своем рассказе о том, что он сам и есть преступник и совершил убийство для того, чтобы помешать Экройду публично обвинить его в шантаже. На последних страницах книги Пуаро победным тоном излагает Шеппарду свою версию, согласно которой это он, доктор, совершил убийство, и вынуждает его свести счеты с жизнью.

Гениальная идея написать рассказ о преступлении от лица самого убийцы обеспечила роману славу, но одновременно вывела за рамки повествования множество интересных деталей. Не стану перечислять здесь все противоречия этого текста, замечу лишь, что сегодня ни один серьезный исследователь не сможет безоговорочно согласиться с выводами Эркюля Пуаро. Короче говоря, неожиданная точка зрения, с которой ведется повествование, отвлекла внимание читателей от единственного вопроса, имеющего значение для полицейской критики, — вопроса, пожалуй, куда более прагматического, чем анализ особенностей повествования, зато вполне уместного с точки зрения этики, а именно: кто же на самом деле убил Роджера Экройда?

Возьмем в качестве простого примера одну из неувязок романа. Согласно версии Пуаро, предполагаемый убийца доктор Шеппард, желая обеспечить себе алиби, использует диктофон, который умеет сам проигрывать запись при помощи устройства, срабатывающего по тому же принципу, что и будильник на радиоприемнике. Диктофон сам собой включается в кабинете жертвы, и обитатели дома слышат голос Экройда в тот момент, когда доктор уже вышел от него, — таким образом подтверждается непричастность Шеппарда к делу. А утром, придя в дом Экройда по зову его дворецкого, Шеппард должен был незаметно забрать устройство и выйти сухим из воды.

И, кроме того что диктофон так и не был найден — факт весьма прискорбный для серьезной улики, — выводы Пуаро наталкиваются на явный технический анахронизм. На изготовление столь непростого механизма в 1926 году, когда он представлялся серьезным технологическим достижением, потребовалось бы немало времени, а ведь Шеппард узнает о том, что Экройд собирается предъявить ему обвинение в шантаже, только утром того дня, когда произошло убийство. У него в запасе оставались соответственно считанные часы. Между тем нам известно, как он был занят в этот день, — это подтвердили несколько свидетелей; в его расписании не было просвета, достаточного, чтобы изготовить мудреный механизм. Когда же Шеппард мог справиться с этой задачей?[14]

Такая неправдоподобная деталь — а они в разгадке, предложенной Эркюлем Пуаро, весьма многочисленны — заставляет усомниться в вине предполагаемого убийцы. Но мне было недостаточно оспорить выводы знаменитого сыщика. Я решил вернуться к расследованию этого дела и предпринять поиски настоящего убийцы. Хоть и трудно выносить бесспорное обвинение по прошествии стольких лет, вся совокупность улик, которые бросились мне в глаза, неотвратимо указывала на одно и то же лицо, и я назвал его имя на последних страницах своей книги, продолжив таким образом дело критиков, которые высказывали сомнения по поводу виновности Эдипа.