Орудием убийства стала привязанность Стэплтона к своей собаке. Если держать в уме эту деталь, которая, вместе с его страстью к энтомологии, является ключом к пониманию характера нашего рассеянного ученого, становится ясно: убийце достаточно было одного действия или даже фразы, чтобы безо всякого риска, избежав убийства как такового, избавиться от своей жертвы.

В тот злосчастный вечер у Берил были основания предполагать, что Уотсон и Холмс остаются где-то на болотах и следят за домом. План сработал бы не хуже, даже если бы сэру Генри предстояло возвращаться домой без присмотра. Однако Берил предпринимает некоторые меры на случай, если за домом следят: не появляется за столом вместе с сэром Генри и Стэплтоном, сославшись на плохое самочувствие, — в итоге она получает свободу действий.

Самое главное происходит, причем стремительно, в тот момент, когда Генри выходит из дома Стэплтонов. Уотсон, подобравшись поближе, видит, как натуралист направляется к сараю в углу сада и слышит подозрительные звуки, но не видит, чтобы тот выпускал собаку. На самом деле Стэплтону нет никакого смысла ее выпускать[46]. А вот через несколько минут, когда Генри вышел из дома, Берил, в свою очередь, идет к сараю и выпускает животное.

Это действие ничем не грозит Генри, поскольку собака, несмотря на свои размеры, не агрессивна, к тому же Холмс наверняка присматривает за баронетом. Поведение собаки нельзя с точностью предсказать: скорее всего, она последует за Баскервилем или просто отбежит от дома, но этого уже достаточно, чтобы план Берил сработал.

Теперь ей осталось только объявить Стэплтону, что собака убежала и направилась в сторону болот. В этих словах собственно и заключалось убийство. Встревожившись за свою собаку, Стэплтон бежит к тропинке, с которой Берил убрала вешки — или, что более вероятно, переставила их, — а надо сказать, в конце повести она с цинизмом преступника, уверенного в своей безнаказанности, признается, что такая идея приходила ей в голову:

Башмак был предусмотрительно водружен на кочку за несколько часов до того. Теперь Берил оставалось, на случай если Холмс и Уотсон по-прежнему наблюдают за домом, разыграть мелодраму, которые так нравятся Холмсу: заперев комнату изнутри на ключ, она связала саму себя и предоставила глазам сыщика зрелище страдающей женственности, которое не может не растрогать[47].

После исчезновения Стэплтона хозяйкой повествования оказывается Берил — по сути, так было и раньше, но теперь это окончательно и бесповоротно. Ведь большая часть сведений, позволивших обвинить Стэплтона, известна со слов его жены и не подкреплена никакими доказательствами. После смерти мужа она становится рассказчицей в тексте, где и раньше подспудно, но безраздельно властвовала.

Многие недостающие детали для своей версии Холмс получает от Берил и тут же вставляет их в окончательное объяснение. Однако подобная зависимость его рассказа от утверждений Берил нисколько не смущает сыщика, который, видимо подпав под ее обаяние, абсолютно утрачивает критический взгляд на вещи: «…у меня было два разговора с миссис Стэплтон, и все разъяснилось. Думаю, что теперь загадок уже нет».

Можно не сомневаться, что эти два разговора с убийцей позволили Холмсу выстроить убедительную версию событий. Но к сожалению, если взглянуть на дело менее простодушно, придется признать, что большинство пунктов этой версии подтверждаются только словами Берил.

Также приходится верить ей на слово, когда речь идет о событиях, предшествовавших прибытию семейной пары в Девоншир. Подробности жизни Стэплтонов в Коста-Рике, где он якобы «растратил казенные деньги», да и таинственные обстоятельства, вынудившие их покинуть открытую натуралистом школу («Дела школы шли все хуже и хуже, а конец у нее был совсем бесславный»), тоже стали известны благодаря Берил, которая вольготно чувствовала себя в роли свидетеля обвинения, ведь муж уже не мог оспорить ее показаний.

Загвоздка в том, что все сведения о недавнем прошлом, как, собственно, и о непосредственных приготовлениях к убийству, тоже исходят от Берил. Описание поездки Стэплтонов в Лондон полностью основано на ее рассказе. И только из-за слепого доверия к рассказчице Холмс смог поверить, что Стэплтон, устроив слежку за Генри Баскервилем, приложил все силы, чтобы привлечь к себе внимание, заявляя, что он и есть Шерлок Холмс, и дважды похищая башмаки в гостинице.

В этой части книги Берил всего лишь открыто берет на себя те полномочия, которыми она и так уже обладала втайне. Ведь ее «официальный» рассказ Шерлоку Холмсу в конце повести, то есть, по существу, костяк ее свидетельских показаний, — лишь надводная часть повествования, которое эта женщина выстраивала по ходу всей книги, задействовав всех персонажей.

И хотя в этой истории всё зависит от повествования Берил, оно вовсе не ограничивается ее финальным рассказом. Ее влияние проявляется намного раньше, еще с лондонского эпизода, и она становится одним из повествователей «Собаки Баскервилей». Причем таким повествователем, который, стремясь втянуть сыщика в свою игру, постоянно смещает историю в сторону мелодрамы.

Именно Берил нагнетает ту зловещую атмосферу, в которую погружено прибытие Генри Баскервиля в Лондон: она отправляет анонимное послание, подстраивает исчезновение башмаков и организует слежку. И нет ничего удивительного в том, что эти события выглядят столь демонстративно, ведь их цель — подстегнуть воображение. Повествование Берил начинается еще до ее появления в книге, и каждая его деталь направлена на то, чтобы привлечь и заинтриговать главного адресата, человека, благодаря которому убийство может состояться, — Шерлока Холмса.

Кроме того, Берил заводит роман с Баскервилем, причем она же подталкивает Холмса составить иллюзорное представление об этом романе. Берил известно, что Стэплтона интересует исключительно Лора Лайонс, однако ей удается выставить его ревнивцем, который не может стерпеть ее зарождающихся отношений с Генри, и таким образом подкрепить подозрения в плохом обращении супруга с ней. Нетривиальный ход, учитывая, что на самом деле Берил замышляет убить мужа[48].

Шехерезада, рассказывая истории, спасала собственную жизнь, Берил[49] же использует повествование для убийства и обогащения. Причем убийство совершается без оружия, без угроз, даже без оскорбительных высказываний: жертва сама спешит навстречу своей смерти под аплодисменты остальных персонажей, — трудно отыскать в анналах преступного мира другой столь же оглушительный успех.

Если даже не брать в рассмотрение всех фактов, которые можно предъявить для доказательства вины Берил, а оставаться на фантазматическом уровне, все указывает на то, что в повести говорится о преступлении женском. О преступлении жены, которая когда-то, вероятно, любила мужа, но теперь считает его посредственностью и, после того как он ей изменил, понемногу прошла путь от любви к ненависти.

В этом смысле именно Берил, а не безобидного пса, воспитанного ее мужем, можно назвать настоящей собакой Баскервилей. То, как она описана в конце повести («В ее глазах блеснула жестокая радость, зубы сверкнули»[50]), предполагает, что в этой истории действительно есть чудовище, только оно вовсе не там, где Конан Дойл, сбитый с толку своей ненавистью к сыщику, упрямо его ищет.