Столь же неосмотрительно ведет себя Стэплтон, пытаясь раздобыть что-нибудь из вещей сэра Генри. Для соседа, часто бывающего в Баскервиль-холле, не составило бы никакого труда прихватить предмет одежды нового владельца особняка после его приезда на место. К тому же есть много вещей, пропажа которых не так заметна, как пропажа обуви. Стэплтон же осуществляет свое намерение в Лондоне, причем таким образом, что это просто не могло не вызвать любопытства у сыщика.
* * *
Приписать Стэплтону вторую попытку убийства тоже можно лишь с натяжкой. С точки зрения Холмса, убийца, натравив собаку на сэра Чарльза, намеревался спровоцировать сердечный приступ. Но трудно утверждать то же относительно второго покушения, направленного на молодого и сильного мужчину.
Этот вопрос в конце повести задает Холмсу Уотсон, когда его друг утверждает, что никакие важные детали не остались без объяснений. «Неужели Стэплтон надеялся, что сэр Генри тоже умрет от страха при виде этого пугала?» — недоумевает Уотсон.
Вполне логичный вопрос, который Холмс парирует в своей манере:
Собака была совершенно дикая, кроме того, он держал ее впроголодь. Если б сэр Генри не умер на месте, то, во всяком случае, такое страшное зрелище могло бы парализовать его силы и он не оказал бы никакого сопротивления.
Если с технической стороны этот план убийства еще можно признать приемлемым (хотя агрессивность собаки хорошо бы как-то доказать), то ответ Холмса не объясняет причин выбора именно такого варианта. Сердечный приступ на сей раз был маловероятен, и оставалось надеяться, что собака загрызет баронета. Это эффективный способ разделаться с оставшимся Баскервилем, но в результате было бы начато новое полицейское расследование — и как тогда получить наследство?
Использование одного и того же орудия — опасной собаки — для сведения счетов с обоими Баскервилями наталкивается на серьезное логическое противоречие. Успешная реализация первого убийства основана на том, что гибель старшего Баскервиля должны объяснить проблемами с сердцем. Но если вторую жертву загрызет собака, наверняка будет возобновлено следствие и по первому делу, и в итоге попытка выдать смерть сэра Чарльза за несчастный случай может провалиться.
* * *
Поведение Стэплтона в конце повести, когда ему грозит арест, ничуть не более понятно, и это заставляет нас усомниться в его вине в целом.
После провала покушения на Генри Баскервиля, вместо которого гибнет Селден, натуралист скрывается на болотах, унося с собой тот самый башмак, с помощью которого натравливал пса на сэра Генри. Здравый смысл подсказывает избавиться от этой улики, ведь она легко могла привести его на виселицу. Тут выявляется одна из самых заметных несуразиц в версии Холмса, хотя в повести и вообще много нелепостей.
Представим себя на месте Стэплтона и попробуем мысленно прожить ситуацию, в которой он оказался. Он мчится по болоту, которое расстилается во все стороны до самого горизонта. Любой нормальный человек, даже охваченный паникой, счел бы за лучшее избавиться от злосчастного ботинка, швырнув его в трясину, как можно дальше от тропинки, куда-нибудь, где никто и никогда не сможет его подобрать или даже увидеть.
Но натуралист поступает иначе: такое ощущение, что им в очередной раз движет стремление во что бы то ни стало помочь следствию. Башмак брошен неподалеку от тропы, на кочке, поросшей травой, так что его видно с тропинки, — и его сейчас же замечает Холмс, радуясь этой новой улике против Стэплтона и не обращая внимания на то, что натуралист почему-то сам помогает расследованию.
* * *
Одним словом, поведение Стэплтона с начала и до конца выглядит как минимум странным. Но о самом интересном мы еще не поговорили. В финале повести Уотсон спрашивает Холмса о причинах, которые могли побудить Стэплтона совершить два убийства:
Теперь остается только один вопрос. Если бы Стэплтон доказал свои права на владение Баскервиль-холлом, как бы ему удалось объяснить тот факт, что он, наследник, жил под чужим именем да еще так близко от поместья? Неужели это не возбудило бы подозрений?
Этого вполне здравого вопроса недостаточно, чтобы вывести Холмса из состояния флегматичной уверенности:
На этот вопрос я вряд ли смогу вам ответишь: вы слишком многого от меня требуете. Моя сфера деятельности — прошлое и настоящее. Что человек собирается делать в будущем — это я не берусь решать.
Потрясающий ответ, ведь Холмс, по сути, признает, что, хотя расследование закончено и повесть тоже завершается, все же непонятно, зачем Стэплтону понадобилось убивать обоих Баскервилей: неясно, как он мог извлечь из этого хоть какую-то выгоду!
Понимая, что трудно повесить убийства на человека, у которого нет мотивов, Шерлок Холмс предлагает три объяснения — и вообще-то подобное увеличение числа решений проблемы выглядит неубедительно с точки зрения логики. По первой гипотезе, Стэплтон мог бы уехать в Южную Америку и потребовать наследство оттуда, не возвращаясь в Англию. Он мог также — второе решение — «изменить себя до неузнаваемости». И наконец, он мог представить наследником другое лицо, своего сообщника, договорившись, что часть доходов тот будет отдавать ему.
Предложенные Холмсом решения озадачивают: одно неправдоподобнее другого! И если только не уповать на полное отсутствие интеллекта у английской полиции. ни одно из них не имеет никаких шансов сработать. Можно ли, например, представить себе, что после двух загадочных смертей, случившихся так быстро одна за другой, человека, претендующего на внушительное состояние, не станут немедленно бдительнейшим образом изучать — и не важно даже, как он будет выглядеть.
Но Холмса, похоже, и самого не очень убеждают собственные гипотезы: он сразу сворачивает разговор и предлагает Уотсону — это последние строки повести — отправиться на оперу «Гугеноты»:
— Зная Стэплтона, мы можем не сомневаться, что тот или иной выход из положения был бы найден. А теперь, друг мой, обратимся мыслями к предметам более приятным. Несколько недель такого тяжелого труда дают нам право на свободный вечер. Я взял ложу в оперу. Вы слушали де Рецке в «Гугенотах»? Так вот, будьте любезны собраться в течение получаса. Если успеете, мы заедем по дороге к Марцини и не торопясь пообедаем там.
В отличие от Холмса, который, может быть, в итоге и подобрал бы подходящее решение, я не могу вообразить, как после второй по счету гибели представителя рода Баскервилей — которая стала бы отголоском первой смерти, — полиция умудрилась бы не обратить внимание на то, что в этом семействе слишком часто умирают, и не удивиться, когда права на наследство предъявит человек, живший по соседству с особняком.
* * *
Будем объективны: ни одна из перечисленных неувязок не доказывает, что Стэплтон невиновен. К тому же известно немало случаев, когда преступники совершали ошибки и сами бессознательно помогали следствию. Но такое нагромождение несуразиц все же озадачивает и наводит на вопросы, которые остаются открытыми, поскольку Холмс, довольный собственной проницательностью, не уделяет никакого внимания деталям, не проясненным в его окончательной версии.
Все это заставляет задуматься, не взвалено ли слишком серьезное преступление на бедового персонажа, который занял место подозреваемого и совершает промахи на каждом шагу, и не скрывается ли уже больше сотни лет в недрах повести настоящий убийца, возможно, один из самых страшных в истории литературы.
Фантастика
Глава I. Реален ли Шерлок Холмс?
Итак, за текстом «Собаки Баскервилей» стоит двойная тайна. Первая тайна касается личности настоящего убийцы, вторая связана с обстоятельствами создания повести и причинами, по которым Конан Дойл оставил в ней столько нестыковок, вплоть до того, что иногда кажется, будто автор теряет интерес к собственному сюжету. И мне представляется, что, если мы хотим подобраться к разгадке первой из двух тайн, начинать следует со второй.
