Из-за этого процесса достраивания было бы утопией полагать, что существует некий канонический текст или просто единый для всех текст, на который проецируют себя разные читатели. А если бы такой текст и существовал, мы, к сожалению, не смогли бы с ним взаимодействовать иначе как через призму субъективности. Ведь сам читатель завершает произведение и дополняет, хоть и не навсегда, мир, который в нем открывается, и при каждом прочтении делает это по-новому.

Такая субъективность и недостроенность мира каждого произведения подводит нас к мысли, что вокруг любого из них существует промежуточный мир-посредник. Его наличие обусловлено тем, что число высказываний, составляющих любой текст, ограниченно, и увеличить количество доступной информации невозможно. Причем мир-посредник граничит с областью как сознательного, так и бессознательного, и домыслы читателя направлены на то, чтобы достроенное таким образом произведение обрело самостоятельное значение. Мир-посредник — иной мир, в его пространстве царят иные законы, он более подвижен и многолик, чем само произведение, и необходим для того, чтобы в результате бесконечного количества встреч с читателем исходный текст достиг хотя бы минимальной цельности.

Конечно, если мы признаем существование вокруг литературных произведений многочисленных миров-посредников, то рискуем далеко зайти и до бесконечности дополнять каждое произведение — например, сочинить принцессе Киевской новых возлюбленных или заставить ее умереть от отравления. Однако отказаться от восполнения пробелов довольно сложно. Полицейская критика не только показывает, что доверие читателя или главного героя может быть обмануто, как в романе Агаты Кристи или в пьесе Шекспира, но и выдвигает гипотезу о том, что самого писателя тоже то и дело обманывают. На самом деле его собственное произведение неизбежно выходит у него из-под контроля, поскольку из-за своей неполной определенности оно при каждом прочтении дополняется субъективно и всякий раз — по-иному.

Если принять эту гипотезу, получится, что вокруг литературного мира, выстроенного в произведении, существует множество других миров, которые мы можем достроить собственными образами и словами. Наложить запрет на подобное достраивание во имя гипотетической верности тексту было бы утопией: мы, конечно, можем отказываться от такой деятельности на сознательном уровне, но никогда не в силах помешать подсознанию дорабатывать произведение в соответствии с нашими личными приоритетами, а также с особенностями времени, в которое этот текст вписан.

Раз уж подобное достраивание неизбежно, стоит осуществлять его с максимально возможной строгостью. Ведь наши виртуальные миры-посредники, окружающие одно произведение, многочисленны и не обязательно совпадут, мы можем классифицировать их по принципу правдоподобия как с индивидуальной, так и с коллективной точки зрения. Прежде всего, очевидно, что на индивидуальном уровне операция достраивания литературного текста будет каждый раз проходить по-разному, она определяется психологией читателя, а в применении к детективному роману — представлениями читателя о преступниках и преступлении.

Но гипотетические миры различаются также в зависимости от эпохи, от тенденций в литературной критике и от достижений науки. Дело в том, что в разное время мы читаем не одно и то же произведение: в каждый момент мы все вместе реагируем на определенные детали текста, которые ярче прочих высвечиваются нашими представлениями о современности и могут нас привести — через дополнения, которые мы привнесем в текст, — к обновлению наших взглядов.

Итак, можно сказать, что вопрос о виновности Эдипа, Шеппарда или Клавдия ставится не абстрактно, но обращен к каждому читателю в соответствии с представлениями, которые я в книге о Гамлете назвал внутренней парадигмой, — то есть уникальным мировосприятием, характерным для каждого из нас и структурирующим — в рамках вопросов, навязываемых эпохой, — наше личное соприкосновение с реальностью.

И только внутри такой индивидуальной парадигмы строгое расследование имеет шансы на успех: есть надежда, что какой-нибудь хрупкий вариант истины, тесно связанный с одним из тех миров-посредников, которые продолжают произведение, может однажды выйти на свет Божий.

Полицейская критика недоверчива по самой своей природе и всегда придирчиво изучает манеру изложения фактов, не принимая на веру никаких голословных свидетельств и подвергая сомнению все, с чем сталкивается, даже если у других читателей, с менее критическим взглядом, предложенная история никаких вопросов не вызывает.

Этот подход предполагает весьма внимательное отношение к тому, как ведется повествование об изучаемых «делах»: мы сразу берем за правило установку на сомнение во всех и во всем, тщательно проверяем каждое показание, анализируем личность свидетеля, обстоятельства, в которых оно произносится, и мотивы, заставившие человека высказаться. Иначе говоря, мы исходим из того, что многочисленные детали, которые в книгах подаются нам как достоверные факты, на самом деле, если приглядеться, являются лишь субъективными свидетельствами.

В этом смысле рассказы о приключениях Шерлока Холмса, особенно «Собака Баскервилей», отличаются любопытной особенностью: факты сообщает нам не автор и не всезнающий повествователь, доверять которому у читателя есть причины, а компаньон знаменитого сыщика — доктор Уотсон.

В этом нарративном приеме нет ничего нового: часто бывает, что рассказчиком назначается один из персонажей. Однако прием получает новое смысловое наполнение, если мы имеем дело с детективом, — ведь когда в тексте ведется расследование, любое высказывание должно восприниматься критически. И если посмотреть на повесть с этой точки зрения, получается, что «Собака Баскервилей» рассказывает не о событиях, случившихся на Девонширских болотах и не об их расследовании Шерлоком Холмсом. Книга рассказывает об этих фактах и о расследовании так, как их воспринимает доктор Уотсон.

Присутствие в тексте персонажа-посредника означает, что мы все время имеем дело не с чистыми фактами, а с преломлением их — возможно, субъективным — в сознании персонажа; он видит факты сквозь призму собственного восприятия, то есть все зависит от его ума, наблюдательности и памяти. Вся рассматриваемая повесть, включая окончательные выводы Холмса, является не чем иным, как мнением, хоть и исходящим от хорошо информированного и, по всей вероятности, надежного свидетеля. Тем не менее Уотсон, лично принимавший участие в деле, не может претендовать на объективное изложение событий.

Надо сказать, дело не упрощается от того, что наш персонаж-повествователь, и так вызывающий недоверие из-за своей субъективности, представлен в книге человеком недалеким. И автор явно потешался, показывая, насколько Уотсон не понимает событий, разыгрывавшихся вокруг него.

Для читателя не секрет, что Холмс невысокого мнения об интеллекте своего друга — сыщик высказывается на эту тему неоднократно и в разных рассказах. В начале нашей книги он тоже это повторяет — в диалоге, который компаньоны ведут перед первым появлением доктора Мортимера. Спросив Уотсона о том, на какие размышления его наводит трость их клиента и выслушав его догадки, Холмс отвечает на них так: