Точка зрения, сложившаяся в начале расследования, проявляется по ходу повести и дальше, когда Уотсон под влиянием Холмса продолжает оценивать «факты», исходя из предварительной гипотезы, и перенимает тревогу главного свидетеля, доктора Мортимера. Тон задается первым отчетом, который Уотсон отправляет Холмсу:
По моим предыдущим письмам и телеграммам вы знаете все, что произошло за последнее время в этом самом глухом уголке мира. Чем дольше живешь здесь, тем больше и больше начинает въедаться тебе в душу унылость этих болот, этих необъятных просторов, впрочем не лишенных даже какой-то мрачной прелести. Стоит мне только выйти на них, и я чувствую, что современная Англия остается где-то позади, а вместо нее видишь вокруг лишь следы жилья и трудов доисторического человека. Это давно исчезнувшее племя напоминает о себе повсюду — вот его пещеры, вот могилы, вот огромные каменные глыбы, оставшиеся там, где, по-видимому, были его капища. Глядя на иссеченные примитивным орудием склоны холмов, на которых темнеют эти пещеры, забываешь, в каком веке живешь, и, если бы вдруг под низким сводом одной из них появилось одетое в звериную шкуру волосатое существо и вложило бы в лук стрелу с кремневым наконечником, вы почувствовали бы, что его присутствие здесь более уместно, чем ваше.
Уотсон поддается тревоге Холмса не только, когда пишет для друга-сыщика отчеты, но и в собственных заметках, о чем свидетельствуют записи в его дневнике:
16 октября. Туманный серый день, моросит дождь. Над Баскервиль-холлом низко нависли тучи; время от времени гряда их редеет, и тогда сквозь просветы вдали виднеются мрачные просторы торфяных болот, на которых поблескивают серебром склоны холмов и мокрые валуны. И дома и под открытым небом — всюду одинаково тоскливо. После пережитого ночью баронет находится в мрачном настроении. Я сам ощущаю какую-то тяжесть на сердце, и меня гнетет предчувствие неминуемой беды — предчувствие тем более страшное, что объяснить его я не в силах.
И неудивительно, что наши следователи, позволив себе проникнуться этой атмосферой сверхъестественного и порядком напуганные, не сумели установить истину, ведь для этого им пришлось бы очистить свое восприятие от налета банальности, который мешает подступиться к сути вещей.
* * *
Получается, что образ роковой собаки и фантазии, возникшие благодаря ему, являются в повести лишь видимой, «надводной» частью более серьезного искажения всего повествования. Это искажение связано с внедрением в текст деталей из жанра фантастики, влияние которого, пусть даже Холмс и Уотсон ему сопротивляются, заставляет компаньонов напрочь утратить здравый смысл; а между тем они надеются противостоять любым иллюзиям и обманам.
Конечно, доказать неверность холмсовской версии о троекратном нападении собаки невозможно. Однако трудно не заметить, что те три сцены, в которых фигурирует животное — не важно, со свидетелями, как в третий раз, или, напротив, без таковых, — до такой степени насыщены шаблонными фантастическими ходами, что человеку рациональному трудно понять, какие же события произошли на Девонширских болотах на самом деле.
Глава IV. В защиту Стэплтона
Итак, виновность собаки поставлена под сомнение. Возникает правомерный вопрос, много ли останется от обвинений, выдвигаемых Холмсом в адрес главного подозреваемого, Стэплтона. Даже если не брать в рассмотрение нестыковки, которые делают маловероятным участие собаки в убийствах, вина натуралиста очевидна лишь на первый взгляд — и то, если смотреть на вещи под углом зрения, который предлагает Холмс. Если же последовательно проанализировать все элементы дела и не пытаться любой ценой сделать из Стэплтона убийцу, подстраивая реальность под нужды имеющейся гипотезы, все кажется куда менее ясным.
* * *
Даже прибегнув к психоанализу, позволяющему объяснить самые странные человеческие поступки и вскрыть их тайные мотивы, читатель едва ли состыкует то, что известно о Стэплтоне, с образом серийного убийцы, чья жизнь подчинена жажде наживы.
Единственная настоящая страсть этого чудаковатого персонажа, о которой упоминают все, кто с ним знаком, — увлеченность научными изысканиями, а именно энтомологией. В конце повести мы узнаем, что Стэплтон — признанный авторитет в этой области и его имя даже «присвоено одной ночной бабочке, описанной им еще в Йоркшире».
В общем-то любовь к энтомологии не исключает любви к деньгам. Впрочем, непохоже, чтобы на своем жизненном пути Стэплтон руководствовался в первую очередь финансовыми интересами (а он был, как мы помним, директором школы). Странно, что Холмс ни разу не задумывается о двойственности этого персонажа, в котором каким-то образом уживаются страсть к науке и желание обогатиться.
Допустим, что можно быть одновременно увлеченным исследователем и бессовестным преступником. Однако Стэплтон проявляет странную небрежность в осуществлении своих злодеяний. Так, сам Холмс первым констатирует, что натуралист, возможно, не знал о наследнике в Канаде[21], — удивительное нелюбопытство, ведь большинство преступников при подобных обстоятельствах не поленились бы выяснить такую деталь.
* * *
Оставим пока в стороне личные качества подозреваемого. Если считать Стэплтона виновным, само развитие событий демонстрирует внушительное число нестыковок.
Например, уже в который раз вызывает недоумение первая сцена с собакой. Даже если не возвращаться к диковинным объяснениям Холмса по поводу причины, побудившей собаку внезапно остановиться на бегу, сам выбор именно такого способа покончить со старшим Баскервилем понять трудно.
Согласно версии Холмса, Стэплтон стремится завладеть наследством сэра Чарльза и, зная о том, что у него слабое сердце, тайно покупает огромного пса и намеревается довести владельца особняка до инфаркта.
Не скажешь, что Стэплтон выбирает самый легкий путь для достижения своей цели. Даже в таком пустынном месте, как болота Девоншира, весьма вероятно, что собаку кто-то увидит — а так оно и происходит. Кроме того, люди могут заметить и самого Стэплтона с этой собакой. Человеку, претендующему на наследство жертвы, не помешала бы большая скрытность.
Да и вообще, выбор такого способа убийства, прямо скажем, абсурден. Каким бы ни было состояние здоровья Баскервиля и как ни грандиозно его потрясение от встречи с огромной собакой, делать ставку на столь мудреный вариант убийства — нелепо. У Баскервиля могло не случиться инфаркта. А мог случиться, но не привести к смерти. И потом у него взяли бы показания. Стэплтон рисковал быть замеченным; как он объяснил бы полиции свое появление на болоте в обществе покрытой фосфором собаки?
Если бы собака покусала Баскервиля — не важно, умер бы он при этом или нет, — полицейские явно расследовали бы дело и обязательно стали бы выяснять, откуда взялось животное. Они расспрашивали бы окрестных жителей или заводчиков-торговцев в Лондоне; собственно, это и осуществляет безо всякого труда Холмс, когда хочет доказать, что Стэплтон действительно покупал собаку. Короче говоря, путь, выбранный, чтобы отделаться от Чарльза Баскервиля, в сопоставлении с надежностью ожидаемого результата выглядит чрезвычайно сложным, а главное, очень рискованным.
* * *
Поведение Стэплтона после этого предполагаемого убийства тоже нелогично. В повести все выглядит так, будто натуралист буквально одержим желанием привлечь к себе внимание Шерлока Холмса. Он не только приезжает в Лондон — а если считать его убийцей, цель этой поездки не ясна, ведь Стэплтон мог просто дождаться, пока его будущая жертва сама явится в Баскервиль-холл, — он будто специально лезет на рожон.
В Лондоне он устраивает слежку за баронетом и делает это так неосторожно, что Холмс его обнаруживает. Но это не все. Уверенный, что Холмс в конце концов отыщет возницу кеба, натуралист через него посылает сыщику своеобразный привет. Удивительное поведение, которого Холмс в своем финальном изложении событий как бы не замечает. Бывает, конечно, что преступники не могут удержаться, чтобы не похвастаться своими злодеяниями, но Стэплтон-то совершенно не заинтересован привлекать к себе внимание, ведь смерть Баскервиля сочли несчастным случаем.
