— Естественно, я собираюсь с ним развестись. Я не хочу жить с человеком, которого я так раздражаю, которому со мной скучно, который… — Голос дрогнул, горло сжал спазм. Говорить стало физически тяжело, невозможно. Я стояла, трясясь от беззвучных рыданий, чувствуя, как стыд, обида и унижение смешиваются в один клубок, рвущийся из груди.

Олег встал и приблизился ко мне. Он не говорил утешительных слов. Просто обнял меня. Уверенно обхватив одной рукой мою талию, а другой притянул к себе. Я уткнулась лицом в его грудь. Ткань футболки была мягкой, а под ней — твёрдое тёплое тело, в объятиях которого чувствуешь себя в безопасности. От него пахло тем же дорогим парфюмом, смешанным теперь с чистым запахом его кожи, и чем-то неуловимо мужским, надёжным. И я позволила себе это — тихо, безнадёжно заплакала, не сдерживаясь больше.

Его ладонь легла мне на голову, большая и тяжёлая, и он начал медленно, почти ритмично поглаживать мои волосы. Это было молчаливое принятие, разделение этой тяжести. Он ничего не говорил, и я знала — это не в его характере, успокаивать пустыми словами.

Когда мои рыдания стали тише, превратившись в прерывистые вздохи, его голос прозвучал прямо над моей головой, низкий и безразличный к слезам, но не лишённый странной, суровой справедливости.

— Зато ты узнала это почти сразу. И не посвятишь остальные годы не тому человеку.

В этих словах не было утешения. Была холодная, отрезвляющая правда. И в ней, как ни странно, оказалось больше опоры, чем в любой жалости. Я стояла, прижавшись к нему, слушая ровный стук его сердца сквозь ткань, и чувствовала, как острая боль начинает медленно, с неохотой, отступать, уступая место пустоте и странному, леденящему спокойствию. А его рука всё так же тяжёлой, властной ладонью лежала на моей голове, будя в памяти его же слова, сказанные раньше: «Ей нужно уделять внимание. Максимум внимания». И теперь, в тишине кухни, под его молчаливым покровительством, эти слова звучали уже как моё собственное желание.

Он мягко отстранился. Его глаза, темные и бездонные, изучали мое заплаканное лицо. Затем его большие теплые ладони легли на мои щеки. Шероховатые подушечки больших пальцев осторожно провели по коже, стирая следы слез. Движение было невероятно нежным, и от этого контраста — его сила и эта бережность — внутри что-то дрогнуло и оборвалось.

«Что ты делаешь?» — пронеслось в голове туманной, запоздалой мыслью. Это же отец моего мужа. Свекор. Границы, правила, приличия — всё это всплыло клейкой массой где-то на задворках сознания.

А потом он просто наклонился и поцеловал меня.

Первый контакт был почти целомудренным, пробным. Сухое, теплое прикосновение. И мое тело отреагировало раньше разума. По спине пробежала долгая, горячая дрожь. Колени ослабели. В груди что-то сжалось и расплылось томным, сладким теплом, сжигая остатки ледяного онемения. Я замерла, парализованная этим противоречием: разум кричал «стоп», а каждая клетка, годами тосковавшая по настоящему прикосновению, вздрогнула и потянулась к этому теплу.

И тогда, в этот самый миг слабости и замешательства, в памяти с жестокой ясностью всплыли слова Миши. Его холодный, циничный голос из-за двери: «Максимально неинтересна... Встретил более интересную женщину... Надоест, и всё будет по-старому... пока не наскучит вновь». Картина его измены, его спокойного предательства, его отношения ко мне как к скучной, надоевшей вещи, которую можно отложить в сторону, пока не потребуется снова…

Злоба. Она поднялась как черная, густая волна, заполняя пустоту, которую оставила боль. Горькая, едкая, всепоглощающая. Она сожгла последние остатки стыда и сомнения. Если он так легко от меня отказался, если для него я никто… то почему я должна хранить верность призраку? Почему должна контролировать это тело, эти желания, которые он так презрительно отверг?

Разум отступил. Осталась только эта ярость и дикое, первобытное желание доказать — кому? ему? себе? — что я живая. Что я могу гореть.

Я ответила на его поцелуй. Не просто приняла, а впилась в него с яростью отвергнутой жены и отчаянием забытой женщины. Мои губы разомкнулись под его натиском, и поцелуй из нежного стал глубоким, влажным, требовательным. Я вцепилась пальцами в его футболку, чувствуя под тканью твердый рельеф мышц, втянула в себя его запах — мужской, доминирующий, ничего общего с привычным, уже почти чужим ароматом Миши. Это был запах силы, уверенности, того самого «внимания», которого мне так не хватало.

Моя рука сама, будто помня нашептанные Юлей фразы, скользнула вверх по его груди, нащупала мощную шею. Я притянула его сильнее, глубже, желая раствориться в этом поцелуе, стереть им всё: и боль, и унижение, и всё время молчаливого голода. Кончик его языка коснулся моего, и по телу прокатилась новая волна жара, сконцентрировавшись внизу в тугой, пульсирующий комок желания. То самое желание, которое я всё это время хоронила под заботами, под упреками, под маской примерной жены. Оно вырвалось на свободу с силой плотины, и теперь им управляла не я, а эта всепоглощающая жажда мести и подтверждения собственной ценности.

Он ответил мне с той же силой, но без суеты. Его объятия стали железными, прижимая меня к его телу так, что я чувствовала его мышцы, каждую линию. Один его жест, поворот корпуса — и моя спина мягко уперлась в край кухонного стола. Прохлада столешницы через тонкую ткань платья резко контрастировала с жаром, исходящим от него и изнутри меня. Он оторвался от моих губ, его дыхание было горячим и прерывистым. Темные глаза смотрели на меня, в них плясали искры одобрения и того самого, обещанного «опыта».

Мы не могли оторваться друг от друга. Стоны, наполненные страстью, и прерывистые вздохи наполняли воздух. Я цеплялась за его волосы и плечи, словно боялась, что он исчезнет и оставит меня в холодной реальности. Его язык властно и нежно исследовал мой рот, а я отвечала с такой же дикой страстью.

Он отстранился первым — нехотя, с глухим стоном, прозвучавшим где-то в его груди. Его губы блестели, глаза тёмные от переполнившей страсти, в них плясали искры того же безумия, что охватило меня.

Прежде чем я успела что то понять, его сильные руки подхватили меня. Он поднял меня с легкостью, будто я была перышком. Я ахнула, обвила его шею и прижалась к груди. Когда меня в последний раз носили на руках? Кажется, на свадьбе. Миша нёс меня, смеясь, но тогда это было частью игры, ритуалом. Сейчас же это было проявлением чистой, необузданной силы — силы, которая вызывала не страх, а головокружительное возбуждение.

Он уверенным, быстрым шагом понес меня по коридору. Свет был приглушен, только слабая полоса падала из приоткрытой двери нашей спальни. Мы проходили мимо. Я кинула взгляд туда. На кровати, спиной к двери, лежала знакомая фигура. И оттуда уже доносился низкий, размеренный храп. Звук, который обычно раздражал меня своей монотонностью, сейчас прозвучал как финальный аккорд, как похоронный марш по всему, что было между нами раньше. Никакой боли, только ледяное спокойствие и жгучее презрение. Он спал. Спал, пока его жена сгорала от желания в объятиях его отца. Ирония судьбы была настолько горькой и совершенной, что внутри что-то коротко, жестко рассмеялось.

Олег не замедлил шаг. Он пронес меня мимо, как через нейтральную территорию, и зашел в соседнюю комнату — ту, которую мы всегда готовили для него. Он толкнул дверь, переступил порог и осторожно, но твердо поставил меня на ноги. В комнате было темно, и только лунный свет серебрил край кровати.

Мы стояли, дыша в унисон. Тишина комнаты была громче любого шума. И в этой тишине снова проснулся тот слабый, едва слышный голосок — голос той Люды, что жила по правилам, боялась осуждения, верила в «нельзя». «Остановись. Это неправильно. Он свекор. Это грех. Завтра будет стыд, будет ад», — шептало что-то в глубине сознания, жалкое и испуганное.

Но я посмотрела в его глаза — темные, бездонные, полные обещания той самой полноты жизни, которой мне так не хватало. Я вспомнила храп за стеной. Вспомнила слова «максимально неинтересна». И послала этот жалкий голосок куда подальше. Сегодня правила писала я. Сегодня важно было только одно. Только это. Только он.