Мила убегает за шоколадками, и в палате повисает тяжёлое молчание. Я смотрю на Якова, пытаясь прочесть в его лице хоть что-то — намёк на прежние обиды, тень раскаяния, хотя бы намёк на человеческие чувства. Но он стоит спокойно, сложив руки на груди, и смотрит на меня так, будто мы обсуждаем погоду, а не судьбу нашей дочери.

— Отослал ребёнка, чтобы поговорить о своих планах? — мой голос ещё слаб, но в нём уже звучит сталь

— Не драматизируй, — Яков чуть приподнимает бровь. — Она вернётся через пять минут. А нам нужно кое-что обсудить. Завтра к тебе придёт адвокат.

Напрягаюсь всем телом, и боль в рёбрах вспыхивает с новой силой, но я не обращаю на неё внимания.

— Адвокат? — переспрашиваю. — По какому поводу?

— Чтобы вписать меня в свидетельство о рождении Милы как отца.

В груди всё сжимается. Пытаюсь вдохнуть, но воздух застревает в горле.

— Мила — моя дочь, — говорю твёрдо. — Только моя. Ты пять лет не знал о её существовании. Ты не участвовал в её жизни, не менял пелёнки, не сидел у кровати, когда она болела, не успокаивал, когда ей снились кошмары. Ты ничего не сделал, а теперь хочешь получить права?

Да, по моей вине. Я не сказала. Но хотел бы знать — мог найти. С его то возможностями.

Значит не нужна была ему я, а тем более Мила.

Яков делает шаг ближе, но не угрожающе. Скорее устало. Его голос звучит ровно, почти бесстрастно:

— Таня, я мог бы забрать её за эти две недели, — произносит, пожав плечами. — У меня достаточно возможностей, связей, денег. Я мог бы устроить так, что ты видела бы её раз в месяц под присмотром юристов. Но я не стану этого делать.

Он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза.

— Я не опущусь до твоего уровня. Ты лишила меня пяти лет её жизни. Я не стану лишать тебя оставшихся. Ты будешь видеться с дочерью, общаться, участвовать в её воспитании. Но юридически она будет и моей дочерью тоже. И расти она будет там, где ей положено. Получать то, что ей положено.

Внутри всё кипит.

Сжимаю пальцы в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

— Ты что, хочешь меня вернуть? — спрашиваю с горькой усмешкой. — Вновь жениться, создать семью? Я на такое не согласна. Ты мне не нужен. Ты нам с Милой не нужен.

Яков чуть наклоняет голову, словно оценивая мои слова.

— А кто тебе сказал, что ты мне нужна? — отвечает он спокойно. — Хотя, отчасти, нужна. Чтобы не наносить травму моей дочери. Она любит тебя. И я не стану её лишать матери. Но и не позволю, чтобы она росла в нестабильности. Ты работаешь сутками, оставляешь её с кем попало…

— С подругой! — резко перебиваю я.

— Подруга — это не семья, — отрезает он. — Завтра придёт адвокат. Всё подпишешь. Это не просьба.

Молчу, пытаясь осмыслить сказанное. В душе — страх, злость, отчаяние. Но сквозь всё это пробивается одна чёткая мысль, что отчасти Яков прав. Мила достойна и заслуживает всего того что ей может дать Яков. И главное, чтобы Мила счастлива. И если Яков действительно готов заботиться о ней, дать ей стабильность…

— Я хочу видеть её каждый день, — произношу уверенно. — Участвовать в её жизни. Никаких ограничений, никаких юристов над душой. Если ты действительно думаешь о ней, а не о своей гордости — ты согласишься.

Яков смотрит на меня долго, пристально. В его глазах что-то мелькает. Возможно, уважение.

— Хорошо, — кивает он. — Каждый день я буду приводить ее к тебе. Далее можешь переехать в мой дом и заботится о дочери. Но если ты переедешь ко мне — то твоя работа отменяется. Единственной твоей заботой будет — моя дочь. Наша дочь, — вовремя исправляется.

Опять!

Опять эта клетка!

Клетка, из которой я сбежала!

Я открываю рот, чтобы возразить, но тут дверь палаты распахивается. Мила вбегает с тремя шоколадками в руках, раскрасневшаяся, счастливая.

— Вот! — она протягивает нам по шоколадке. — Я всё правильно купила!

Она смотрит на нас, переводя взгляд с меня на Якова, и её улыбка чуть меркнет.

— Вы что, ругаетесь? — спрашивает она настороженно.

Яков тут же меняется в лице. Его строгость тает, он приседает перед Милой и берёт её за руки.

— Нет, солнышко, — говорит он мягко. — Мы просто обсуждали, как сделать так, чтобы ты была самой счастливой девочкой на свете.

— Правда? — Мила всё ещё сомневается.

— Конечно, — заставляю себя улыбнуться и протягиваю руку. — Иди сюда, моя хорошая.

Она бросается ко мне, обнимает осторожно, боясь сделать больно.

Прижимаю её к себе, вдыхаю запах её волос. Тот самый, родной, знакомый с первого дня её жизни.

— Мам, а ты скоро пойдёшь домой? — шепчет она мне в плечо.

— Скоро, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Очень скоро.

Яков встаёт, смотрит на нас. На мгновение в его глазах мелькает что-то тёплое, почти нежное.

— Мы будем ждать, — говорит он тихо. — Правда, Мила?

— Правда! — она отрывается от меня и поворачивается к нему. — Папа, а мы завтра опять придём?

— Конечно, придём, — он гладит её по голове. — Каждый день будем приходить.

Мила снова улыбается, и эта улыбка — как луч солнца в тёмной комнате. Я закрываю глаза на мгновение, впитывая этот момент.

Я справлюсь…

Что бы ни случилось, я справлюсь.

Ради неё.

Ради моей девочки.

Яков

Мила убегает за шоколадками, и в палате повисает тяжёлое молчание.

Смотрю на Таню. Бледную, измученную, но всё такую же упрямую. В груди клокочет злость.

Пять лет. Пять лет я не знал о существовании собственной дочери, потому что Таня решила, будто имеет право решать за всех.

— Отослал ребёнка, чтобы поговорить о своих планах?» — её голос ещё слаб, но в нём уже звучит тот самый стальной оттенок, который я так хорошо помню.

Внутри всё закипает.

Она ещё смеет обвинять меня в бесчувственности?

После того, как лишила меня самого ценного?

Но я сдерживаюсь. Глубоко вдыхаю, стараясь унять дрожь в пальцах.

— Не драматизируй, — отвечаю, чуть приподнимая бровь. — Она вернётся через пять минут. А нам нужно кое-что обсудить. Завтра к тебе придёт адвокат.

Таня напрягается всем телом. Я вижу, как вздуваются вены на её шее, как сжимаются кулаки.

— Адвокат? По какому поводу?

— Чтобы вписать меня в свидетельство о рождении Милы как отца.

Она бледнеет ещё сильнее, если это вообще возможно.

— Мила — моя дочь, — говорит твёрдо. — Только моя. Ты пять лет не знал о её существовании. Ты не участвовал в её жизни, не менял пелёнки, не сидел у кровати, когда она болела, не успокаивал, когда ей снились кошмары. Ты ничего не сделал, а теперь хочешь получить права?

Я делаю шаг ближе. Внутри всё горит от ярости, но голос держу ровным.

— Таня, я мог бы забрать её. У меня достаточно возможностей, связей, денег. Я мог бы устроить так, что ты видела бы её раз в месяц под присмотром юристов. Но я не стану этого делать.

Замолкаю на мгновение, смотрю ей прямо в глаза. Вижу там страх, злость, отчаяние и что-то ещё, что заставляет меня сглотнуть комок в горле.

— Я не опущусь до твоего уровня. Ты лишила меня пяти лет её жизни. Я не стану лишать тебя оставшихся. Ты будешь видеться с дочерью, общаться, участвовать в её воспитании. Но юридически она будет моей дочерью. И расти она будет со мной.

— Ты что, хочешь меня вернуть? — бросает он с вызовом. Слабым вызовом на который сейчас с трудом способна. — Вновь жениться, создать семью? Я на такое не согласна. Ты мне не нужен. Ты нам с Милой не нужен, — бросает она с горькой усмешкой.

Эти слова ударяют сильнее, чем я ожидал. На мгновение замираю, обдумывая сказанное.

Хотеть её вернуть?

В голове вспыхивают воспоминания: отец, бросивший нас с матерью, когда был мне нужен. Потом мать, уехавшая в другой город с другим мужчиной, отдавшая меня в суворовское и забывшая о сыне. И Таня… Таня, которая поступила точно так же — лишила меня дочери, не дала шанса. Предательство. Опять.

— А кто тебе сказал, что ты мне нужна? — отвечаю ей равнодушно. — Хотя, отчасти, нужна. Чтобы не наносить травму моей дочери. Она любит тебя. И я не стану её лишать матери. Но и не позволю, чтобы она росла в нестабильности. Ты работаешь сутками, оставляешь её с кем попало…