Мы выходим из палаты. В коридоре Мила берёт меня за руку.

— Папа, а ты правда будешь помогать мне рисовать облака? — спрашивает, одарив меня улыбкой.

— Конечно, — улыбаюсь ей в ответ. — Хотя мои облака, наверное, будут похожи на шнур от телефона.

— Папа, ты чего? У телефона нет шнура! Они без шнура… — серьёзно отвечает Мила. — Иначе бы все люди уже запутались со шнурами…

— Ага, — киваю, ухмыльнувшись.

Вот она разница поколении.

Мы с Милой выходим из палаты, но я не спешу вести её к выходу. Мне нужно ещё раз поговорить с врачом.

Отправляю малышку за один из детских столов к другим детишкам, а сам взглядом ищу медика.

— Доктор, — останавливаю врача, который идёт по коридору с папкой в руках. Именно с ним я говорил в тот день, когда Таня попала в больницу. — Можно пару минут?

— Конечно, Яков Евгениевич, — он останавливается, смотрит на меня внимательно. — Что вас беспокоит?

— Состояние Тани, — коротко произношу. — Есть ли прогресс? Когда она может прийти в себя?

Доктор вздыхает, поправляет очки.

— Пока динамика осторожная, — начинает он, но без тени улыбки. — Мы видим некоторые положительные изменения в показателях, но говорить о скором пробуждении рано. К сожалению, в таких случаях нельзя давать стопроцентных гарантий.

— То есть… — у меня перехватывает дыхание. — Она может не прийти в себя?

— Теоретически — да, — мягко отвечает врач. — Но мы делаем всё возможное. Современная медицина творит чудеса, особенно когда рядом близкие люди. Ваше присутствие, поддержка — это тоже часть лечения.

Киваю, но внутри всё сжимается.

Страх накрывает с головой.

Не придёт в себя…

Эта мысль страшит. Не на шутку.

Но поддаться эмоциям не дает маленький ураганчик, который уже наигрался за три минуты.

Мила тянет меня за рукав

— Папа, а мы пойдём кормить уток? Или сначала построим шалаш?

— Да, солнышко, конечно, — машинально отвечаю, но мысли где-то далеко.

Если с Таней что-то случится, что будет с Милой?

Ладно с опекой дела решу за пару минут, а вот ее состояние?

А мое?

Второй раз ее терять я не намерен.

Да и хочу ее лично придушить за то, что она оставила мою дочь без отца.

— Ты какой-то грустный, — Мила заглядывает мне в глаза. — Утки подождут, если ты устал.

— Нет-нет, я в порядке, — выдавливаю улыбку. — Просто задумался. Пойдём строить шалаш, а потом и уток покормим, если дождь не начнется.

По дороге домой я молчу, а Мила болтает без умолку.

— Папа, а давай в шалаше сделаем окошко? Из прозрачного пакета! И дверь из веток, связанных верёвкой. А ещё можно повесить колокольчик, чтобы он звенел, когда кто-то входит. И…

— Отличная идея, — киваю я. — Окошко, дверь, колокольчик… всё будет.

Но в голове крутится только одно.

Что, если Таня не очнётся?

Что мне тогда делать?

Не закроется ли Мила?

Не потеряю ли я ее?

Не потеряли ли я себя, если с ними что-то случится?

Вечером, уложив Милу спать, я выхожу в сад. Сажусь на скамейку, смотрю на звёзды и наконец позволяю себе осознать весь масштаб страха.

Пять лет я не знал о её существовании, — думаю я. — А теперь, когда она рядом, когда я начал чувствовать, что значит быть отцом… я могу потерять и её, и Таню. Одного за другим. Как тогда жить?

Вспоминаю, как Мила сегодня разговаривала с Таней. Так искренне, так по-детски уверенно, что мама её слышит.

Мы с папой очень ждём, когда ты проснёшься… — говорила она.

И в этот момент что-то во мне щёлкает.

Нет.

Я не сдамся.

Что бы ни случилось, я буду рядом с Милой. Буду строить шалаши, кормить уток, читать сказки с неправильными голосами, учить её всему, что знаю. Буду любить её так, чтобы ей хватило на всю жизнь. Даже если Таня не сможет.

Оставлю службу.

Попрошу брата вернуть мне работу в семейном бизнесе.

Все будет хорошо.

Поднимаюсь со скамейки и иду к дому. В окне детской горит ночник. Мила сама попросила его в магазине. Не смог отказать ей.

Я вообще не могу ей отказать никогда.

А что если однажды она попросит, чтобы я сделал так, чтобы Таня пришла в себя? А я не смогу…

Тихо открываю дверь. Мила спит, раскинувшись на кровати, одна рука свисает, вторая обнимает плюшевого зайца. На губах лёгкая улыбка.

Осторожно поправляю одеяло, наклоняюсь и шепчу:

— Обещаю, солнышко. Что бы ни случилось, я буду рядом. Буду заботиться о тебе, защищать, любить. Ты никогда не останешься одна.

Она во сне чуть шевелит губами, будто отвечает: «Я знаю».

Я справлюсь.

Я не один. Рядом — Мила. И надежда. И любовь. Этого достаточно, чтобы идти вперёд!

Долго лежу с закрытыми глазами, прислушиваясь к дыханию Милы в соседней комнате. После недели, проведённой вместе, я уже научился различать оттенки её сна.

Вот она перевернулась, вот вздохнула чуть глубже, а вот и тихое бормотание — наверное, продолжает во сне кормить уток или строить шалаш.

Поднявшись, я тихо иду к её двери и осторожно приоткрываю.

Мила сидит на кровати, сложив ручки перед собой. Глаза закрыты, губы беззвучно шевелились. В первые секунды боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент.

— Пожалуйста, — шепчет Мила тихим, дрожащим голосом, который даже меня пробирает. — Пусть мама придёт в себя… Пусть она вернётся к нам. И у нас будет настоящая семья. Как у других деток. Пожалуйста, Боженька!

У меня перехватывает дыхание.

Стою прислонившись к дверному косяку, и не могу пошевелиться. В груди что-то сжимает так сильно, что трудно дышать. Её слова ударили в самое сердце.

Мила открывает глаза и тут же замечает меня. На мгновение в её взгляде мелькнуло смущение, но она тут же улыбнулась — той самой улыбкой, что была копией Таниной.

— Папа?

Подхожу к ней и опускаюсь на край кровати, аккуратно притянув малышку к себе.

— Мама обязательно придёт в себя, принцесса, — подбадриваю ее, хотя признаться честно совсем не знаю, что нужно говорить в таким случаях. — Она просто должна услышать, как ты за неё молишься.

— Правда? — её глаза наполняются надеждой. — Тогда я буду молиться каждый день!

— Так и надо, — глажу ее по голове, даже боясь себе представить, что мое обещание может не сбыться.

Мила прижимается ко мне и обнимает. Недолго звучит тишина. Как никогда пугающая меня тишина.

— Папа? — тихо зовет меня дочь.

— Да?

— А ты ведь тоже хочешь, чтобы мама проснулась? — спрашивает, заглянув мне в глаза.

Сглатываю комок в горле.

— Очень хочу, — шепчу. — Больше всего на свете.

Следующие несколько дней я ловлю себя на том, что невольно прислушиваюсь к каждому звонку телефона. Жду вестей из больницы.

Мы с Милой продолжаем ходить к Тане. Принцесса рассказывает маме о наших прогулках, о шалаше, который мы начали строить, о том, как кормили уток. Её голос звенит в тишине палаты, наполняя её теплом и жизнью.

На третий день, когда мы, как обычно, приходим в больницу после утренней прогулки, медсестра, встречающая нас у входа, вдруг улыбается.

— Яков Евгеньевич, — тихо говорит она. — Ваша жена пришла в себя пару часов назад. Сейчас с ней доктор.

Замираю, не веря своим ушам.

Внутри всё переворачивается. От страха, что это какая-то ошибка, до безумной, почти невозможной радости.

— Почему мне не сообщили?! Сразу же?!

— Мы проводили тесты… Проверяли работу мозга и…

Но мы с Милой уже не слышим.

Подхватываю дочь на руки и несусь в сторону палаты Тани.

Таня

Сознание возвращается ко мне рывками. Будто кто-то включает и выключает свет. Сначала я чувствую боль. Она пронизывает всё тело. Ноет голова, ломит рёбра, руки будто налиты свинцом. Каждый вдох даётся с трудом, отдаваясь колющей болью где-то в груди.