— Научусь, — обещаю, хотя даже не знаю как этому научится. — В следующий раз добавлю жужжание и шёпот.

— Угу… — Мила уже почти спит. — Папа?

— Да?

— Спасибо, что ты наконец пришел..

— И тебе спасибо, — тихо отвечаю ей, поцеловав в лобик.

Она засыпает, дыхание становится ровным и тихим. Я осторожно поправляю одеяло, убираю книгу на тумбочку и остаюсь сидеть рядом.

Она такая маленькая, такая беззащитная… и такая родная.

Пять лет я не видел, как она засыпает. Не слышал её сонного бормотания.

Не чувствовал, как маленькое сердечко бьётся рядом…

Не могу оторвать от нее взгляда. Смотрю на её длинные ресницы, на пухлые губы, на прядь волос, упавшую на щёку.

Красивая.

Рука сама тянется к её волосам — осторожно, чтобы не разбудить, провожу пальцами по светлым прядям. Мила чуть шевелит губами во сне, что-то бормочет.

Наверное, продолжает сказку про кота в сапогах.

Сижу так минут двадцать, может, полчаса. Не слежу за временем. Забыла о делах даже.

Как я мог столько лет жить без этого? Без её смеха, вопросов, объятий…

Как Таня справлялась одна? Воспитывала, успокаивала, читала сказки. И всё без моей помощи.

Что я вообще знаю о воспитании детей? Я даже сказку нормально прочитать не смог без подсказок!

Никакой из меня отец!

Но тут Мила во сне чуть улыбается, и все тревоги отступают.

Осторожно встаю, наклоняюсь и очень легко, почти невесомо, целую её в лоб.

— Спи крепко, моя маленькая принцесса, — шепчу. — Твой папа теперь рядом. И он больше никуда не исчезнет.

Оставляю дверь чуть приоткрытой и выхожу в коридор.

Что еще я могу сделать для этого ребенка?

Может правда позвонить невестке и спросить совета? Она больше во всем этом понимает. Я же больше по развлечениям. Знаю, что детям нравятся хлопья, игровые комнаты и сладости. Но Эльза постоянно ругалась, если этого много давали ее детям.

Надо бы узнать, что правильного давать ребенку.

Но… так не хочется никому рассказывать о Миле.

Я боюсь. Очень боюсь потерять Милу… Спугнуть свое маленькое солнышко, которое только вышло… Хочется оставить его только себе.

Около недели мы с Милой живем вместе. Днем она с моей домоправительницей, а я работаю. После мы уходим гулять.

За эти дни мы пытались найти Миле няню, но молодые девушки меня не устраивают. Я считаю, что ребенка-девочку должны воспитывать прилично одетая и выглящая женщина. Без всех этих коротких юбок и губ больше чем у уток, которых мы с Милой кормим.

Была одна няня, которая понравилась нам с Милой по всем параметрам, но она не успевает за Милой. Дочь у меня активная, шустрая и энергичная. Здесь нужна такая же няня.

Поэтому днем, пока Мила еще не такой ураган и может просто порисовать — с ней сидят, а я работаю. А затем принимаю на себя весь этот безумный хаос.

— Папа, а мама нас услышит? — Мила тянет меня за руку, пока мы идём по длинному больничному коридору.

Сегодня Таню перевели в палату. Она еще не пришла в себя, но к ней теперь можно.

— Думаю, да, — отвечаю малышке, стараясь говорить уверенно. — Даже если она спит, она всё равно чувствует, что мы рядом.

— Тогда я ей всё-всё расскажу! — торжественно объявляет Мила. — Про уток, про качели, про шалаш, который мы начали строить…

— И про бутерброды с джемом, — добавляю с улыбкой, хотя очень взволнован. Я не видел Таню давно. Даже не представляю себе, как она сейчас выглядит.

— Конечно! — кивает Мила. — И про парк, где мы были вчера расскажу.

Мы подходим к палате. Я на секунду замираю перед дверью, собираясь с духом.

Внутри — Таня. Та самая Таня, с которой мы столько спорили, которую я не понимал, с которой развелся, не зная, что у нас будет дочь. А теперь она лежит без сознания, и рядом с ней наша дочь, которая любит её всем своим маленьким сердцем.

Вхожу первым, Мила семенит следом. Она сразу бежит к кровати и забирается на стул рядом.

— Мама! — громко и радостно восклицает она. — Мы пришли! Смотри, это папа! Он теперь живёт с нами, представляешь? Ну, почти с нами… Он живёт в своём большом доме, но мы туда переехали, так что это почти одно и то же!

Остаюсь у двери, наблюдая за ними.

Сердце сжимается.

Таня бледная, подключена к каким-то приборам. Совсем не изменилась. Все такая же красивая, но болезненная. А рядом с ней этот вихрь энергии в виде моей дочери.

— Вчера мы кормили уток! — продолжает Мила. — Они такие смешные, мама. Крякают и толкаются! Я бросила им крошки, и одна утка чуть не укусила меня за палец, но не успела, потому что я быстро отдёрнула руку. Папа сказал, что утки просто хотели познакомиться поближе.

— Так и было, — подтверждаю, подходя ближе.

Мила поворачивается ко мне:

— Правда? А я думала, она просто хотела мой бутерброд.

— Возможно, и это тоже, — смеюсь, глядя как она прижимает свой пальчик.

Она снова обращается к Тане.

— А потом мы играли в догонялки! И много раз играли. Один раз папа сначала бегал медленно, чтобы я его поймала, но потом разогнался — и ух! Я еле успела увернуться за деревом. А потом я каталась на качелях — высоко-высоко, почти до облаков! Папа сказал, что до облаков нельзя, но до верхушек деревьев — можно. И мы ели круассаны с клубничным вареньем! Часть варенья попала на подбородок, но я всё равно была очень счастлива.

Слушаю её болтовню и чувствую, как в груди что-то теплеет.

— Ещё мы построили шалаш! — продолжает Мила. — Ну, почти построили. Мы поставили две палки и накинули на них одеяло, но ветер его сдул. Но папа сказал, что завтра мы сделаем настоящий, крепкий, и тогда ты сможешь прийти и посмотреть! А ещё мы повесили мой рисунок на холодильник — там мы все вместе, и ты улыбаешься, и папа улыбается, и я тоже! Папа сказал, что это самый лучший рисунок на свете. И он правда самый лучший!

Невольно улыбаюсь. Мила говорит так искренне, так по-детски непосредственно. Будто её слова могут разбудить маму, просто потому что они такие светлые.

— Мама, — вдруг понижает голос Мила. — Ты выздоравливай скорее, ладно? Мы с папой очень ждём, когда ты проснёшься. Я научу тебя строить шалаш, а папа будет делать бутерброды. И мы все вместе пойдём кормить уток. И кататься на качелях. И есть мороженое. Много-много мороженого!

Она замолкает, берёт Таню за руку. Крошечная ладошка на бледной коже ощущается как удар ножом по моему сердцу. Две беззащитные девочки, которых я должен защитить.

— Я тебя очень люблю, — шепчет малышка, наклонившись к Тане. — И папа тоже. Правда, папа?

Сглатываю комок в горле.

— Правда, — хрипло отвечаю я. — Очень любим.

Подхожу ближе, осторожно кладу руку на плечо Милы. Она поднимает на меня глаза. Такие же голубые, как у Тани. И в этот момент я отчётливо понимаю, что я больше не тот человек, что был раньше. Я не могу просто обеспечивать, контролировать, диктовать условия. Я должен быть рядом. Защищать. Любить.

Быть отцом. Не по факту рождения, а по сути.

— Знаешь что? — присаживаюсь на корточки рядом с Милой. — Давай каждый день будем приходить сюда и рассказывать маме, что у нас нового. А когда она проснётся, у неё будет целая коллекция наших историй.

— Ура! — Мила хлопает в ладоши. — И я буду рисовать картинки к каждой истории! Чтобы мама точно всё представила.

— Отличная идея, — киваю. — А я буду помогать.

— Мама, завтра я расскажу тебе про облака, — Она поворачивается к Тане и громко объявляет. — Какие они бывают и на что похожи. А папа поможет нарисовать их!

Смотрю на них. На мою дочь, полную жизни и надежды, и на женщину, которая подарила мне это чудо… и чувствую, как во мне просыпается сила, которой никогда не было.

— Пойдём, солнышко, — мягко говорю, обращаясь к дочери. — Пусть мама отдохнёт. А мы завтра вернёмся с новыми историями.

— Хорошо, — Мила целует Таню в щёку. — Спокойной ночи, мамочка. Мы завтра придём!