— У тебя везде шпионы, — заметила я.

Шишкогрыз кивнул с выражением «а ты только сейчас это поняла».

*****

Ночью я снова сидела в библиотеке. Ашер был рядом, читал книгу. Шишкогрыз спал на каминной полке. Дождь давно закончился, и сквозняки тихо шептались в щелях. Я открыла дневник Элеоноры на последней странице. Той, которую не заметила раньше, потому что она была приклеена к обложке.

Запись была короткой. Всего несколько строк.

«Сегодня я посадила семена. Садовник сказал, что они не взойдут. Слишком холодно. Слишком ветрено. Слишком поздно.

Но я знаю: они взойдут. Не сейчас. Может быть, через год. Может быть, через сто лет. Но они взойдут. Потому что сад — это сердце острова. А сердце не умирает.

Той, кто прочитает это: полей цветы. Они ждали тебя».

Я закрыла дневник и прижала его к груди. Завтра я пойду в оранжерею и полью цветы. Все до единого. Потому что они ждали меня.

Ровно сто лет.

Глава 16. Разговор о прошлом и свадебные хлопоты.

За день до свадьбы Ашер позвал меня на скалы. Не на те, с которых мы взлетали, а на другие, дальние, куда я никогда не ходила. Он сказал только: «Мне нужно тебе кое-что показать», и я пошла за ним, не спрашивая.

Мы шли долго. Тропа петляла между соснами, спускалась в овраги, перепрыгивала через ручьи. Я уже начинала узнавать этот лес: он был частью острова, а остров теперь был частью меня. Белки приветствовали нас с ветвей, сквозняки расступались, давая дорогу. Даже море, казалось, притихло, когда мы вышли на край обрыва.

Эта скала была ниже, мрачнее, вся покрытая трещинами и лишайником. У её подножия, далеко внизу, о камни бились волны. Волны здесь были другими, не такими, как у причала. Злыми, тёмными, они накатывали на берег и разбивались о скалы с таким звуком, будто хотели что-то рассказать, но не могли. Ветер здесь был сильнее, и он не шептал, а выл. Тоскливо, протяжно, безнадёжно.

Ашер стоял на краю обрыва и смотрел вниз. Его спина была напряжена, плечи подняты, а руки сжаты в кулаки. Я не видела его лица, но знала, что оно сейчас каменное. Такое же, как в первый день, когда я вошла в замок.

— Здесь красиво, — сказала я тихо, просто чтобы нарушить молчание.

— Здесь страшно, — ответил он.

Я подошла ближе и взяла его за руку. Его пальцы были холодными, и когти проступили сильнее обычного. Он не убирал их. Значит, волновался.

— Что это за место?

— Здесь погибла моя мать.

Ветер взвыл громче. Волны внизу разбились о скалы и рассыпались белой пеной. Я молчала, потому что слов не было.

— Мне было семь лет, — сказал Ашер, не оборачиваясь. — Она любила гулять по скалам. Говорила, что здесь море поёт громче всего. В тот день был шторм. Дед запретил ей выходить, но она не послушалась. Сказала, что хочет увидеть волны. Она всегда хотела увидеть волны.

Он замолчал. Я чувствовала, как его пальцы дрожат в моей ладони.

— Я побежал за ней. Она не знала. Я прятался за камнями, думал, что это игра. А потом поскользнулся. Она услышала мой крик, обернулась... И тогда волна. Огромная волна, выше этой скалы. Она ударила в край обрыва и унесла её вниз. Просто унесла. Я даже не успел ничего сделать. Просто стоял и смотрел.

Он выдохнул, и из его ноздрей вырвалась тонкая струйка дыма.

— А потом я побежал обратно в замок. Спрятался в подвале. Меня нашли только через час, когда начали искать маму. Я никому не сказал, что был там. Даже деду. Он думал, что я всё это время прятался в подвале, как обычно. Он не знал, что я видел. А я видел. Я всё видел. И молчал.

— Ашер...

— Я не рассказывал это никому, — перебил он. — Сначала было стыдно. Потом стало поздно. А потом дед умер, и правда осталась только здесь. — Он коснулся своей груди. — Двадцать два года. Я носил это в себе двадцать два года.

Я обхватила его лицо ладонями и заставила посмотреть на меня. Его золотые глаза были сухими, но в них стояла такая боль, что у меня самой перехватило дыхание.

— Ты был ребёнком, — сказала я. — Семилетним ребёнком, который хотел поиграть с мамой. Ты не убивал её. Ты любил её. Любовь не убивает.

— Но она умерла.

— Да. Она умерла. И это огромное горе. Но это не твоя вина. Ты не мог ничего сделать. Ты был маленьким. Ты был беззащитным. Ты был просто мальчиком, который потерял маму.

Он молчал. Его лицо оставалось каменным, но что-то в глазах дрогнуло. Какая-то трещина, как на этой скале. Маленькая, но глубокая.

— Ты двадцать два года носил это в себе, — сказала я. — Двадцать два года винил себя в том, в чём не был виноват. Ты прятался в подвале, спал на золоте, отгораживался от мира. Но мир не наказывал тебя, Ашер. Ты сам себя наказывал. Хватит. Пора остановиться.

— Я не знаю как.

— Просто скажи это. Вслух. Скажи: «Я не виноват».

Он смотрел на меня, и его губы дрожали. Дракон, который умел дышать огнём, который мог разнести этот утёс в пыль одним ударом хвоста, который пережил покушения и интриги, стоял на краю скалы и не мог произнести четыре слова.

— Я не... — начал он и осёкся. — Я не... виноват.

Волны внизу разбились о скалы, и ветер на секунду стих. А потом завыл снова, но теперь в его вое не было тоски. Только печаль. Чистая, светлая печаль, которая приходит, когда наконец отпускаешь то, что держал слишком долго.

Ашер опустился на колени прямо на камни. Я села рядом с ним, обняла его за плечи, и мы долго сидели так, на краю обрыва, над тёмными волнами. Он не плакал. Драконы не плачут. Но его плечи дрожали, и дыхание было прерывистым, и он держал мою руку так крепко, будто боялся, что я исчезну.

— Спасибо, — сказал он наконец. — За то, что выслушала.

— Это не всё, — ответила я. — Теперь моя очередь.

Он поднял голову.

— Ты знаешь, что я была под судом, — начала я. — Знаешь, что у меня долги. Но ты не знаешь, откуда они взялись. Почему я стала ведьмой-неудачницей, которая подрывает лаборатории и не может удержать ни одной работы.

— Ты не неудачница.

— Дай мне закончить. — Я набрала воздуха и посмотрела на море. — Когда мне было двенадцать, в нашем доме случился пожар. Я была дома одна. Родители ушли к соседям, меня оставили с младшим братом. Ему было четыре года. Я хотела показать ему фокус, маленькое заклинание, которому меня научила бабушка. «Искра». Самое простое заклинание на свете. Но я вложила в него слишком много силы. Слишком много магии. Загорелась занавеска, потом ковёр, потом...

Я замолчала. Ашер не перебивал.

— Я вынесла брата на улицу. Он был жив, почти не пострадал. Но дом сгорел. А родители вернулись раньше, чем я ожидала. Они увидели дым и бросились внутрь. Думали, что мы там. Отец вытащил мать, но сам... Он надышался дымом. Умер через несколько часов. Мать прожила ещё два дня. Она сказала мне перед смертью, что я не виновата. Что это был несчастный случай. Но я знала: если бы я не зажгла эту искру, ничего бы не случилось. Мои родители были бы живы.

Теперь молчал Ашер. Его рука сжала мою ладонь.

— Меня не судили за это. Бабушка сказала, что я была ребёнком и не понимала, что делаю. Но магическая Гильдия внесла меня в чёрный список. «Нестабильная магия. Опасна для окружающих». Поэтому меня не брали на работу. Поэтому я не могла получить нормальный диплом. Поэтому я жила с долгами и взрывала лаборатории. Я сама себе вынесла приговор. Такой же, как ты.

Ашер поднёс мою руку к губам и поцеловал. Без искр. Без магии. Просто поцеловал.

— Ты не виновата, — сказал он.

— Знаю, — ответила я. — Ты тоже.

— Я знаю. Теперь знаю.

Мы сидели на краю обрыва, над волнами, и ветер выл свою песню. Но теперь в ней слышалось что-то новое. Не тоска. Не печаль. Что-то похожее на прощение.

— Знаешь, что сказала бы твоя мать? — спросила я. — Если бы могла увидеть тебя сейчас?

— Что?

— Что ты вырос. Что ты стал хорошим драконом. Что она гордится тобой.