Вечером после смены Потап приходит снова с банкой мёда и вишнёвым тортом ручной работы, который он купил на заказ. На этот раз он основательно подготовился: нашел Алису и ее маму в соцсетях, изучил все фотографии, нашел по отзывам хорошего кондитера. Алиса открывает дверь, смотрит на него, и внутри неё всё сжимается – от страха, от надежды, от того, что он стоит здесь, в чистой рубашке, с влажными после душа волосами, и пахнет уже не хлоркой и лекарствами, а лесом, мёдом, чем-то домашним, почти забытым.

– Я принёс угощение, – говорит он, протягивая коробку с тортом, и его голос звучит непривычно тихо, даже робко. – Маме твоей. И тебе.

– Мама любит вишню, – с удивленной улыбкой отвечает Алиса, отступая в сторону, и он заходит.

Мама выходит из комнаты, смотрит на Потапа, на его огромную фигуру, на его растерянное лицо, и её губы сжимаются, но она не ругается.

– Здравствуйте, Илья Потапович, – говорит она сухо. – Проходите. Чай будете?

– Буду, – он садится за стол, и его руки, привыкшие держать скальпель, неловко сжимают тонкую ручку фарфоровой чашки.

Алиса садится напротив. Она смотрит на него, на его кадык, который ходит ходуном, когда он пьёт чай, на его пальцы, которыми он мнёт салфетку, на его глаза – серые, без жёлтого огня, усталые, но спокойные. Мама подаёт варенье, ставит на стол тарелку с печеньем, и в кухне повисает тишина – только чайник шумит да за окном шуршат шины проезжающих машин.

– Я пойду погуляю с внуком, – мама встаёт, одевает малыша, и Алиса знает, что она делает это нарочно – чтобы оставить их наедине. – Вернусь через час.

Она выходит, и дверь закрывается. В кухне становится тихо – так тихо, что Алиса слышит своё дыхание и его, частое, прерывистое. Потап допивает чай, ставит чашку и смотрит на неё.

– Алиса…

– Дай телефон, – перебивает она, и её голос звучит жёстче, чем она ожидала.

– Что? – он не понимает.

– Дай телефон. Я хочу посмотреть, кто тебе пишет. И удалить Зину. Навсегда.

Потап замирает. Раньше он бы послал её, рявкнул, что она не имеет права, что его телефон – его личное дело. Но сейчас он молча достаёт из кармана смартфон, разблокирует его и протягивает ей. Алиса берёт телефон, и её пальцы дрожат – она боится увидеть то, что разобьёт её надежду. Она открывает мессенджеры, просматривает чаты. Вот Жанна – последнее сообщение неделю назад, она спрашивает, не хочет ли он кофе, он не ответил. Вот Катюха – она пишет о работе, согласует смены, чтобы выкроить время на поход к врачу с ребенком. А вот Зина – десятки сообщений, одно за другим: «Привет, Илюш», «Ты чего молчишь?», «Я соскучилась», «Приезжай, я одна», «Ты мне должен», «Ты козёл», «Я люблю тебя, прости», и ни одного ответа от Потапа. Ни одного.

Алиса смотрит на эти сообщения, и внутри неё что-то оттаивает – не полностью, но хотя бы настолько, чтобы поверить. Она удаляет контакт Зины, блокирует номер, и только потом поднимает глаза на Потапа.

– Ты даже орать не будешь? – спрашивает она, и в её голосе – удивление, недоверие, страх.

– За что? – он пожимает плечами. – Ты защищаешь свою территорию. Зина мне не нужна. Я сам должен был это сделать давно.

Алиса смотрит на него пристально, с сомнением.

– Алиса, мне похер на всех, но не на тебя, – говорит Потап, и в его голосе слышится стальная уверенность. – И на ребенка, – добавляет он.

Алиса выдыхает – так глубоко, будто несла тяжёлый груз и наконец сбросила его. Она возвращает телефон, смотрит на Потапа, и внутри неё поднимается что-то горячее, требовательное, что она подавляла месяцами.

– Я не прощаю тебя за ту шутку… – говорит она, и голос её дрожит.

Она не успевает договорить, потому что Потап вдруг встаёт и делает шаг к ней. Его руки ложатся ей на талию, и она чувствует, как они дрожат. Он смотрит на неё сверху вниз, и в его глазах зажигается жёлтый огонь, но не злой, не хищный, а какой-то другой – тёплый, манящий, как мёд.

– Алиса, – шепчет он, и его дыхание обжигает её щёку. – Я ничего не заслужил. Но я попробую стать лучше.

Она молчит и смотрит на его губы – сухие, потрескавшиеся, – и чувствует, как её собственное дыхание учащается. Они мягко касаются её виска, потом скулы, потом уголка губ. Он вдыхает её запах – молочный, сладковатый, с нотками ромашки, – и его руки скользят выше, по спине, зарываются в волосы. Она замирает. Ей хочется оттолкнуть его, но вместо этого её пальцы сами сжимают ткань его рубашки, притягивают ближе.

– Докажи, – шепчет она, и этот шёпот касается его губ.

Потап медленно наклоняется, и она чувствует, как его дыхание смешивается с её дыханием, как его нос упирается в её нос, как он замирает в миллиметре от поцелуя, спрашивая глазами разрешения. Она не отвечает. Она просто закрывает глаза, и тогда он целует её – нежно, осторожно, будто в первый раз. Его губы скользят по её губам, и она чувствует их тепло, их дрожь. Он не углубляет поцелуй, не торопится, изучая, запоминая, боясь спугнуть. Она отвечает – сначала робко, потом смелее, и её язык касается его языка, и они замирают, ощущая друг друга, пробуя на вкус.

Она стонет – тихо, сдавленно, – и её пальцы сжимают его плечи, притягивают его к себе.

– Я твой, – тихо говорит Потап.

Она берёт его за руку и ведёт в спальню. Он идёт следом, послушно, как зверь, которого наконец приручили. В спальне она закрывает дверь, и комната погружается в полумрак – только вечерний свет пробивается сквозь тонкую штору. Она поворачивается к нему, смотрит на его лицо – на его жёлтые глаза, на его влажные губы, на его кадык, который ходит ходуном, – и медленно расстёгивает пуговицы его рубашки. Пуговица за пуговицей, не торопясь, и он стоит не двигаясь, только дышит всё чаще.

Алиса смотрит на Потапа, на его огромную фигуру, на его руки, которые дрожат – впервые в жизни, – и она понимает, что сейчас всё будет по-другому. Не как раньше – грубо, быстро, без нежности. А по-новому. По-настоящему.

Алиса не торопится. Она садится сверху, и он замирает – не двигается, не пытается перехватить инициативу. Он ждёт. Она берёт его лицо в ладони, смотрит в глаза и медленно опускается – сначала касается губами его губ, потом щеки, потом шеи. Он закрывает глаза, и его руки ложатся ей на спину, тёплые, тяжёлые.

Она проводит рукой по его заросшей шерстью груди, по животу, ниже, и он вздрагивает, когда её пальцы касаются его члена – твёрдого, пульсирующего, готового. Но он не торопит. Он ждёт, пока она сама решит, что дальше.

Она чувствует, как внутри поднимается странное, незнакомое чувство – власть. Не та, которую он демонстрировал в операционной, не та, которую она боялась всё это время. А другая – спокойная, уверенная.

Алиса расстёгивает ремень, и спускает брюки на пол. Потап остаётся в одних трусах, и Алиса видит его тело – шрамы от старых драк, мышцы, перекатывающиеся под кожей, тёмные волосы на груди, которые становятся гуще к животу. Алиса проводит пальцем по позвоночнику от шеи до копчика, и он вздрагивает, закусывает губу.

– Не дёргайся, – шепчет она, и он замирает.

Она садится на край кровати и жестом указывает ему встать на колени. Потап опускается, и его лицо оказывается на уровне её груди. Она смотрит на него сверху вниз – на его жёлтые глаза, на его приоткрытый рот, и чувствует, как внутри разливается горячая, пьянящая волна.

– Ты хотел меня, – говорит она, и удивляется, как твердо звучит ее голос. – Годами. Ты брал меня, не спрашивая. А теперь я хочу, чтобы ты попросил.

– Пожалуйста, – шепчет он, и в его голосе – хрип и мольба. – Пожалуйста, Алиса.

– Раздень меня.

Он тянется руками к её платью, но она шлепает его по пальцам.

– Нет. Ртом.

Потап наклоняется, берёт зубами край её платья и медленно тянет вверх. Она поднимает руки, и ткань скользит по телу, оголяя грудь, живот, бёдра. Он отбрасывает платье в сторону, и его дыхание сбивается. Он смотрит на неё – на шрамы от кесарева, на растяжки, на её полные груди, – и его глаза желтеют.