– Не смей останавливаться, – командует он, и она не останавливается, потому что не может, потому что каждое его движение вызывает новую волну, новую пульсацию, новый горячий толчок удовольствия. А потом его голос меняется – становится ниже, глубже, в нём прорезается медвежье рычание, от которого у Алисы волосы на затылке встают дыбом, а её собственный лисый хвост, вырвавшийся из копчика в момент оргазма, начинает мелко дрожать. Потап замечает это, хватает хвост за самый кончик, там, где пушистая шерсть особенно чувствительна, и она вскрикивает от неожиданности и нового удовольствия, которое разливается по позвоночнику.

Ритм меняется – он больше не вколачивается глубоко и размашисто. Его толчки короткие, мелкие, почти судорожные, он входит ровно настолько, чтобы задеть ту самую точку внутри, и выскальзывает, и снова входит, не давая ей ни секунды передышки. Алиса уже не стонет, она скулит, царапает простыни, пытается уползти, потому что это слишком остро, слишком много, но он держит её за хвост зубами и за бёдра руками, и у неё нет никакой возможности вырваться.

Она кончает даже не поняв, когда именно начался этот оргазм, и теперь волны накатывают одна за другой, не прекращаясь, смешиваясь в сплошной горячий поток, по которому течёт её собственное возбуждение, заливая бёдра и простыни. Потап рычит громче, зажимает хвост сильнее, входит резче, мельче, быстрее, и когда она уже чувствует, что теряет сознание от перенапряжения, он кончает сам – с протяжным, низким рыком – больно и сладко, грубо и нежно – её накрывает новая, самая долгая волна, и мир перед глазами распадается на миллион горячих осколков.

Она дрожит мелкой дрожью, – а потом он выходит, ложится на спину и закрывает глаза.

– Иди сюда, – говорит он, чуть приподнимая руку.

Алиса послушно прижимается к нему, кладёт голову на его волосатую грудь, и слушает, как его сердце постепенно успокаивается. На тумбочке стоит бокал недопитого вина, и в голове вертится мысль, которую она так и не успела озвучить: «Я беременна». Она пытается собраться с духом, приподнимается на локте, заглядывает ему в лицо – он уже засыпает, веки тяжёлые, дыхание ровное, медвежье урчание где-то глубоко в груди.

– Потап, – тихо зовёт она. – Я хотела тебе сказать…

– М-м-м, – мычит он, не открывая глаз. – Потом, Лиса. Сейчас спать.

Через минуту он отключается, и Алиса остаётся лежать рядом, чувствуя, как внутри неё сворачивается тот самый ком тревоги, смешанный с надеждой и разочарованием. Она смотрит на него – огромного, расслабленного, такого сильного и такого слепого к её потребностям, – и гладит его по плечу, где под кожей перекатываются мышцы.

Она включает телевизор. На экране идёт какой-то старый фильм, и голоса актёров смешиваются с дыханием Потапа, создавая иллюзию уюта. Алиса не спит, она лежит и думает о том, что завтра, может быть, послезавтра, она всё-таки скажет ему, и тогда, возможно, он услышит, а не отмахнётся, как сегодня. Она знает, что это глупо – надеяться на чудо, когда чудес не бывает, но внутри неё уже растёт это маленькое чудо. Потап что-то бормочет во сне, переворачивается на бок, утягивая её за собой, и она засыпает, прижавшись к его спине, чувствуя его запах и тепло, и временная забывчивость стирает все страхи, оставляя только надежду, которая живет своей жизнью, не спрашивая разрешения.

Но среди ночи она просыпается от того, что его рука тяжело лежит на её груди, а дыхание ровное и спокойное. Алиса смотрит в потолок и прокручивает в голове его сегодняшнюю фразу, которую он бросил на кухне, когда она пыталась скрыть дрожь: «Нормально, говоришь? А почему тогда у тебя глаза блестят и руки трясутся?» Он видел. Он заметил. Но даже не спросил, что случилось, просто отмахнулся и переключился на секс, потому что ему плевать на её состояние, на её нервную дрожь, на её попытки сказать что-то важное. Ей плевать, что внутри неё живёт его ребёнок, о котором он даже не знает и, возможно, не захочет знать.

Внутри Алисы что-то щёлкает – не обида, не злость, а холодное, твёрдое, ледяное решение, которое она сама ещё не осознаёт, но тело уже чувствует его. Она осторожно выскальзывает из его объятий, садится на край кровати и долго смотрит на его лицо – расслабленное во сне, такое красивое и такое чужое. Она гладит его по волосам, и в последний раз позволяет себе эту слабость, потому что знает: скоро всё изменится. Не завтра и не послезавтра, но скоро.

– Я больше не буду удобной, – шепчет она в пустоту, даже не в полный голос, одними губами, и в темноте её лисьи глаза, отражая свет уличного фонаря, вспыхивают жёлтым, как два маленьких пожара, которые уже не потушить.

Дорогие читатели, спасибо вам за лайки и сохраненки! Это очень мотивирует!А как вы думаете, как Потап примет новость о малыше?

Алиса сидит в своём кабинете и перебирает стопку амбулаторных карт, которые ждут своей очереди с утра, когда в приёмную входит медсестра Надя, пожилая женщина с вечно озабоченным лицом и руками, пахнущими хлоркой и спиртом.

– Алиса Львовна, к вам пациентка на двадцать второй неделе, вторая беременность, жалобы на тянущие боли внизу живота, – докладывает Надя, и Алиса кивает, надевает свежие перчатки и поправляет халат, под которым скрывается живот – пока ещё незаметный для посторонних, но уже ощутимый для нее самой. Каждый день она запрещает себе думать о том, когда и как скажет Потапу, потому что от этой мысли внутри разрастается липкий, холодный страх, что он снова отмахнётся или не поверит.

Пациентка заходит – молодая женщина лет двадцати пяти, бледная, с тёмными кругами под глазами и тихим, почти беззвучным плачем, который она пытается скрыть, но не получается. Алиса сразу чует её запах – горьковатый, с нотами ацетона и тревоги, которые выдают обезвоживание и страх, смешанный с усталостью. Лисье обоняние, которое она унаследовала от матери, никогда не обманывает её: болезни пахнут по-разному – гнилью, сладостью, кислым молоком, железом, – и за годы работы в гинекологии она научилась различать эти оттенки лучше любого лабораторного анализа. Запах при нормальной беременности пахнет сладковатым, чуть молочным флюидом, а когда что-то идёт не так – появляются кислые нотки, как от испорченного кефира, или металлические, как от свежей крови.

– Раздевайтесь ниже пояса и ложитесь на кушетку, – говорит Алиса, пока пациентка сначала замирает, а потом начинает послушно стягивать джинсы. Она смотрит на её живот – второй триместр, но живот не такой большой, как должен быть, и кожа на нём натянута неестественным блеском. Алиса подходит ближе, кладёт руки на прохладный, влажный от пота живот, и начинает пальпировать – мягко, осторожно, чувствуя края матки и шевеление плода, который бьётся где-то глубоко, как загнанный зверёк.

– Когда начались боли? – спрашивает она, не отрывая рук.

– Три дня назад, – всхлипывает женщина. – Сначала тянуло, а сегодня утром стало резать, и я испугалась.

Алиса закрывает глаза, принюхивается – запах кислый, но не резкий, значит, инфекция ещё не перешла в гнойное воспаление, но если не начать лечение, через несколько дней плодные воды начнут пахнуть гнилью, и тогда будет поздно. Она открывает глаза, обводит взглядом карту, видит результаты предыдущих анализов – скрытый уреаплазмоз, который не долечили до конца, и теперь он поднялся выше, угрожая околоплодным водам и самому ребёнку.

– Вам нужно лечь в стационар, – говорит Алиса, убирая руки и снимая перчатки. – Прямо сегодня. Я выпишу направление. Там поставят капельницы, назначат антибиотики, и через неделю вы забудете о болях.

– А ребёнок? – женщина смотрит на неё с таким ужасом, что Алиса чувствует, как её собственное сердце сжимается в ответ.

– С ребёнком всё будет в порядке, если не тянуть, – уверенно отвечает Алиса, хотя знает, что гарантий никто не даёт, но лучше твёрдая ложь, чем паника, которая поднимает давление и усиливает тонус матки. Она заполняет бланк направления, отдаёт его женщине и провожает до двери, а когда та уходит, садится за стол и на минуту закрывает лицо руками. Она гладит живот через ткань халата и думает о том, что скоро он станет таким же уязвимым, как этот плод на двадцать второй неделе, и её собственный страх перерастает в панику, которую она не может себе позволить.