– Ты с ума сошла, – выдохнул он, но его руки уже сжимали её бёдра, притягивая ближе, и она чувствовала, как его член – огромный, твёрдый, почти звериный – упирается в её низ живота, и всё её тело отвечает на это влажным, горячим, нетерпеливым напряжением.

– Может быть, – ответила она и опустилась на него, плавно, глубоко, так, что у неё потемнело в глазах от удовольствия, смешанного с болью, которая была ей нужна, как глоток воздуха после долгого пребывания под водой.

Он застонал – низко, протяжно, и его когти впились ей в бёдра, оставляя алые полосы, которые она потом будет рассматривать в зеркале общежития, но сейчас не думала ни о чём, кроме ритма, который они задавали вместе – она сверху, он снизу, их тела сплетались в единый узел, а лисьи уши ловили каждый его всхлип, каждый выдох, каждое: «Ещё! Не останавливайся». Они двигались жёстко, почти жестоко, потому что ни один из них не умел по-другому – он привык брать, она привыкла терпеть, но сейчас это терпение обернулось требованием, и она сжимала его внутри себя так сильно, что он вцепился зубами ей в плечо, и из ранки выступила кровь, смешиваясь с запахом пота, формалина и той самой лесной, звериной свободы, о которой Алиса даже не догадывалась до этой ночи.

Она кончила громко, навзрыд, выгибаясь дугой и вонзая ногти ему в грудь, – он перевернул её, навалился сверху и вошёл снова, и теперь уже она не могла даже стонать, потому что каждое движение выбивало из неё воздух, а его звериное рычание заглушало собственный пульс, который стучал в ушах как набат. Он кончил следом, уткнувшись лицом в её рыжие волосы, и несколько секунд они лежали неподвижно, тяжело дыша, как два зверя после долгой охоты.

– Ты… – начал он, но не закончил.

– Что я? – спросила она, чувствуя, как её хвост медленно сворачивается, а уши прячутся обратно, возвращая человеческий облик.

– Ты не такая, как я думал, – ответил он и поцеловал её в уголок губ – не грубо, почти нежно, и это движение смазало все границы между ними, сделав её уязвимой снова, но теперь уже добровольно.

Она тогда не заметила, что после каждой такой ночи он исчезал на несколько дней. И спустя уже десять лет ничего не меняется – только запах его кожи на губах и горьковатый привкус счастья.

О беременности она узнала недавно совсем случайно – кровь сдавала для диспансеризации, а лаборатория прислала результаты с пометкой «ХГЧ повышен». И хотя учуяла какой-то новый запах, исходивший от тела, еще раньше, она списала это на усталость.

Она кладёт трубку, садится на край кушетки в своей смотровой и смотрит на белый халат, на свои руки, которые только что держали телефон, на живот, который ещё совсем плоский, но уже хранящий в себе чью-то жизнь. Первая реакция – страх. Такой сильный, что подкатывает к горлу тошнота, не имеющая ничего общего с токсикозом. Она боится, что не справится, что окажется плохой матерью, повторит судьбу своей мамы. Надежда, такая острая и болезненная: теперь он не бросит её. Теперь он будет с ней – медведи не бросают детёнышей, это в инстинктах, в том самом жёлтом огоньке его глаз.

Еще одна мысль приходит позже, и эта мысль похожа на паразита, который впивается в мозг и начинает грызть его изнутри: «А вдруг он усомнится?»

Потап просыпается от того, что в горле застрял собственный рык. Ему снилась охота: он бежал по лесу, ломая кусты, догоняя огромного лося, который уходил зигзагами. Тело всё ещё дрожит от адреналина, член стоит колом, а медвежья шерсть дыбится. Он садится на кровати, проводит ладонью по лицу и несколько секунд смотрит на свои пальцы, где когти ещё не спрятались – жёлтые, изогнутые, опасные. Пора в душ.

Холодная вода обжигает не хуже кипятка, когда он встаёт под ледяные струи, не дожидаясь, пока нагреется бойлер, и это единственный способ успокоить зверя, который рвётся наружу после каждой полной луны и после каждого сна про погоню. Он трёт мочалкой грудь, где слева, чуть ниже соска, белеет длинный шрам – от когтей конкурента в прошлой драке за территорию, когда он только пришёл в эту больницу и нужно было доказать местным оборотням, кто здесь главный хищник. Другие шрамы, помельче, от пациентов, которые приходили в сознание слишком рано, от аварий – всё это карта его жизни, нарисованная на коже крупными, неровными мазками. Он выключает воду, вытирается насухо и смотрит на себя в запотевшее зеркало – два метра мышц, волосатая грудь, квадратная челюсть и глаза, которые уже вернули свой обычный серый цвет, но жёлтая искра в глубине остаётся навсегда, как клеймо зверя.

Квартира встречает его запахом вчерашнего ужина, который так и не выветрился, и дешёвыми духами Зины, оставшимися на подушке. Он морщится, открывает окно настежь и впускает в берлогу сырой воздух с примесью выхлопных газов и прелых листьев. На кухне он выпивает стакан воды залпом, потом второй, потом наливает себе чёрный кофе в кружку с треснувшей ручкой, которую всё никак не выбросит, и смотрит в окно, где внизу дворники уже сгребают в кучи прошлогоднюю листву, а дворовая кошка трётся о колесо припаркованной машины. Сегодня у него три операции – плановая холецистэктомия, лапароскопия и срочная резекция, если привезут, а после обеда обход и разбор полётов с главврачом, который терпеть его не может, но терпит, потому что Потап спасает тех, кого другие боятся резать.

Он одевается быстро – чёрные брюки, белая рубашка, которую он не застёгивает на две верхние пуговицы. Выходя из подъезда, он машинально трётся плечом о бетонный столб, оставляя невидимый для людей, но понятный другим оборотням запах метки: «это моя территория, идите лесом».

Джип заводится с пол-оборота, рычит двигателем, и Потап выруливает на проспект, вливаясь в утренний поток таких же хищников, спешащих на свои охоты.

Потап паркуется на своём месте, выходит из машины, поправляет пиджак и замечает, как медсестры у крыльца перешёптываются и провожают его взглядами, полными восхищения и любопытства. Он не улыбается им, не кивает, просто идёт, чеканя шаг, и слышит за спиной: «Идёт наш красавчик», «Говорят, у него вчера был день рождения», «А мне он в прошлую смену подмигнул».

Больница встречает его запахами хлорки, антисептиков и страха – того самого, который выделяют пациенты, когда ждут своей очереди на операцию. В ординаторской у его стола уже стоит бумажный стаканчик с кофе – медовый раф, без сахара, и пахнет от него кленовым сиропом и заботой. Рядом, прямо на стопке историй болезней, лежит шоколадка «Алёнка», и Потап усмехается, потому что знает: это Зина подлизывается после вчерашнего, когда он выгнал её в полночь, потому что она начала ныть про отношения и общий быт. Он садится в кресло, откидывается на спинку и делает большой глоток. Молодой интерн Костя, который сидит за соседним столом и делает вид, что читает журнал, косится на него с таким выражением, будто хочет что-то спросить, но боится и потому просто вертит в руках ручку.

– Кость, – окликает его Потап. – Ты чего крутишься, как уж на сковородке?

– Да нет, ничего, – Костя краснеет и утыкается в монитор, но через минуту снова поднимает голову. – Илья Потапович, а правда, что у вас вчера была та самая операция – пересадка почки с живым донором?

– Правда, – коротко отвечает Потап, допивая кофе. – Пациент жив, донор тоже. Что ещё?

– Ничего, – Костя снова краснеет и замолкает.

В этот момент дверь ординаторской открывается, и входит Зина – накрашенная, в обтягивающей форме медсестры, с идеально уложенными волосами и запахом, от которого у Потапа внутри всё переворачивается не от желания, а от отвращения. Она пахнет дешёвыми духами – приторно-сладкими, с нотками ванили и мускуса, которые имитируют естественные феромоны, но имитируют плохо, оставляя во рту химозный привкус. Потап знает, что она обычная человеческая женщина, и её запах от природы совсем другой – простой, почти пресный.

Зина подходит ближе, кладёт руку ему на плечо, и её пальцы, с длинными красными ногтями, начинают массировать его шею.