Никто не спрашивает, где была Катюха. Все и так знают, чем Потап занимается в своём кабинете, и каждая новая ассистентка рано или поздно проходит через это.
Глава 8. Пропажа
Первые три дня после её ухода из кабинета Потап даже не замечает, что Алисы нет рядом. У него сложная операция – резекция желудка пациенту с раком, потом консилиум, потом ещё одна операция, потом разбор полётов с главврачом, который недоволен расходом материалов, и Потап огрызается, хлопает дверью и идёт в ординаторскую пить кофе, даже не вспоминая о том, что его телефон молчит уже вторые сутки. Ему кажется, что Алиса просто обиделась из-за его дурацкой шутки и вернётся, как только остынет. Она всегда возвращалась – через день, через два, через неделю, с заплаканными глазами и дрожащими губами, а он обнимал её, трахал, обещал больше не шутить, и она снова становилась удобной, тихой, послушной. Он привык к этому ритуалу – она уходит, он не ищет, она возвращается сама, и так продолжается уже лет десять, с небольшими перерывами на Зину, Жанну и эпизодических ассистенток. Потап уверен, что и сейчас всё будет по-старому.
На четвёртый день он набирает её номер, чтобы сказать, что вечером придёт и они поговорят. В трубке раздаётся механическое: «Абонент временно недоступен». Он сбрасывает, перезванивает – та же запись, даже без гудков, будто номер заблокирован или отключён. Потап хмурится, пишет сообщение: «Лиса, ты чего трубку не берёшь?» – сообщение не доставляется, стоит одна галочка, потом и она исчезает, а вместо неё появляется восклицательный знак.
Он не понимает, что происходит – в их отношениях никогда не было блокировок, потому что Алиса терпела его исчезновения, его молчание, его грубость. Может, у неё проблемы с телефоном? Потап едет к ней домой, но дверь не открывают. Потап стоит на пороге, чувствуя, как внутри него разрастается холодная, липкая пустота, которую он не может объяснить. Он выходит на улицу, садится в машину и некоторое время просто сидит, глядя в лобовое стекло, на котором блестят капли мелкого дождя. Странно: даже запах Алисы уже выветрился, забит ароматом дешёвых духов и сигарет, как будто ее там и не было никогда.
Потап озадаченно чешет в затылке.
– Что это еще за выкрутасы?
Почему-то покалывает в основании шеи, и Потап тщетно пытается рассмотреть в зеркале заднего вида, что там впивается в кожу.
На пятый день он выкраивает полчаса, чтобы сходить в гинекологическое отделение. В регистратуре его встречает новая медсестра, которая не знает, кто он такой, и говорит, что Алиса Львовна уволилась неделю назад, написала заявление по собственному желанию, и они не знают, куда она перевелась. Потап чувствует, как внутри закипает злость – не на неё, на себя, потому что он пропустил момент, когда она решилась на этот шаг, когда собрала вещи и исчезла из его жизни, а он даже не заметил. Она просто исчезла, будто растворилась в воздухе, оставив только пустоту и недосказанность.
На шестой день он возвращается домой, открывает холодильник и видит банку с малиновым вареньем, которую она принесла в прошлый раз. Он не замечает, как в задумчивости съедает ее всю. Потап нюхает опустевшую банку – пахнет Алисой, её волосами, её кожей, её улыбкой. Он идёт в душ, чтобы смыть с себя этот запах, который преследует его везде.
В больнице он злой, сдержанный, почти не разговаривает с коллегами. Даже ассистентка Таня, которая работает с ним десять лет и привыкла к его перепадам настроения, обходит его стороной, когда видит эти серые, опустевшие глаза. На операциях он молчит, только команды подаёт – «зажим», «тампон», «клипсу», – и его голос звучит как металл, холодный и режущий. В ординаторскую заходит только за кофе, пьёт его стоя у окна, не садясь, не включая компьютер, не листая истории болезней. Интерн Костя, который пытается задать ему вопрос о швах, получает короткое: «Отстань», – и больше не подходит. Даже главврач, заметив его состояние, не лезет с разговорами, только хмурится и качает головой, но молчит, потому что знает: у Потапа бывают такие дни, и лучше его не трогать.
Зина чувствует его состояние с первого утра, как только пропала Алиса. Её нюх, не оборотнический, а женский, улавливает напряжение в каждом его жесте – в том, как он сжимает челюсть, как постукивает пальцами по столу, как его взгляд становится тяжёлым, почти невыносимым. Она не понимает, что случилось, но догадывается – Алиса не появляется уже несколько дней, и слухи по больнице ползут, будто та уволилась и уехала из города. Зина рада этому, рада, что её конкурентка исчезла, но виду не подаёт, наоборот, становится ласковее, заботливее, надеясь, что теперь Потап обратит внимание на неё, оценит её преданность, её терпение.
Она приносит ему кофе в ординаторскую – медовый раф, без сахара, как он любит. Ставит на стол, касается его плеча кончиками пальцев и мурлычет:
– Держи, Илюш. Ты сегодня какой-то хмурый.
– Не называй меня так, – бросает он, даже не глядя, и Зина сглатывает обиду, отходит, садится за свой стол и делает вид, что заполняет журналы.
На второй день она решает сменить тактику. Заходит в ординаторскую, когда он пьёт кофе, садится рядом, слишком близко, и начинает рассказывать какой-то анекдот про хирургов и патологоанатомов. Потап слушает молча, не улыбается, и когда она доходит до кульминации, он прерывает её:
– Зина, заткнись.
Она замолкает, краснеет, потом собирается с духом и шепчет:
– Ты из-за этой лисы своей? Ну ушла и ушла. Не ты первый, не ты последний.
Потап медленно поворачивается к ней, и его глаза становятся жёлтыми – всего на секунду, но Зина видит это и замирает, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
– Не смей её называть, – рычит он тихо. – Услышу ещё раз – вылетишь из больницы вместе с анекдотами.
Зина выбегает из ординаторской, чувствуя, как дрожат колени. Она не знает, что случилось с Потапом, но понимает: он на грани, и если она переступит черту, то будет поздно.
На третий день она держится в стороне, только издалека смотрит, как он ходит по коридору, как заходит в палаты к пациентам, как выходит на улицу и долго стоит, глядя в небо. Она решает, что ей нужно действовать осторожнее, не лезть на рожон, а ждать, когда он сам подойдёт. И она ждёт – день, два, три, терпеливо, как кошка у мышиной норки.
На седьмой день терпение Зины заканчивается. Она видит, как Потап выходит из операционной, снимает колпак и маску, и лицо у него такое, будто он спал неделю – бледное, с тёмными кругами под глазами, с запавшими щеками. Он даже не смотрит по сторонам, идёт в ординаторскую, падает в кресло и закрывает глаза, потирая переносицу. Зина подходит неслышно, ставит перед ним чашку кофе, на этот раз чёрного, крепкого, с двумя кусками сахара – его аварийный вариант, когда он совсем плох. Потап не пьёт, не шевелится. Она ждёт минуту, другую, потом решается – кладёт руку на его плечо и слегка массирует, ощущая, как мышцы напряжены, как камень.
– Илья Потапович, – зовёт она тихо, переходя на официальное обращение, надеясь, что это его успокоит. – Может, вам отдохнуть? Домой поехать? Я вызову такси.
– Не надо, – отвечает он, не открывая глаз.
Зина наклоняется ближе, её грудь касается его плеча, и она шепчет ему на ухо:
– Я знаю, что тебе нужно. Не только кофе.
Потап открывает глаза и смотрит на неё. Зина видит, что его зрачки расширены, а в глубине горит тот самый огонь, который она так любит. Она улыбается, облизывает губы и добавляет:
– Давай, Потап. Я никуда не денусь. Я всегда здесь.
Он резко поднимается, хватает её за запястье и тащит к шкафу, за которым хранятся старые карты и перевязочные материалы. Зина семенит следом, чувствуя, как от предвкушения у неё внутри всё переворачивается, становится влажно и горячо. Она ждала этого несколько дней, и её терпение наконец-то вознаграждено. Интерн Костя, который сидит за соседним столом, делает вид, что читает журнал, но краем глаза следит за ними, и Зина даже гордится этим – пусть видит, пусть завидует.
