***

Корпоративный праздник в честь двадцатипятилетия больницы проходит в актовом зале, который украсили воздушными шарами и бумажными гирляндами – дёшево, сердито, но главврач доволен. Потап появляется ровно к началу, потому что обещал быть, и потому что не прийти – значит привлечь лишнее внимание. Он надел свежую рубашку, причесался, даже побрился, но в зеркале видит чужое лицо – осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, будто не спал неделю. Он почти не спал. Только ворочался, вспоминал Алису, её запах, её голос, и боль в шее пульсировала в такт сердцу, не давая забыть.

Зал гудит голосами – человек сто, врачи, медсёстры, санитарки, администраторы. Все в нарядном, женщины в платьях, мужчины в пиджаках. Потап берёт с подноса бокал шампанского, делает глоток и чувствует, как пузырьки щекочут нёбо, но не приносят облегчения. Главврач, Геннадий Аркадьевич, выходит на сцену, произносит длинную речь про «верность долгу», «бессонные ночи», «лучших сотрудников». Потап улыбается, когда говорят о ветеранах, кивает, поднимает бокал, но улыбка не доходит до глаз – она застывает где-то в уголках губ, как маска, которую он забыл снять. Ему кажется, что все видят эту маску, что все знают: он здесь чужой.

Он оглядывает зал. Костя, интерн, сидит за дальним столиком и боится поднять глаза – Потап вчера накричал на него за неправильно заполненный протокол, и парень до сих пор краснеет при встрече. Жанна танцует с кем-то из анестезиологов, смеётся, запрокинув голову, и её платье блестит под светом ламп. Зина сидит через несколько столов, и её взгляд – липкий, злой – буравит Потапа. Она пьёт белое вино, и её щёки раскраснелись. Она не подходит к нему, и он рад этому. Ему не до неё.

На сцену выходит самодеятельность – медсёстры поют частушки, потом танцуют, и все хлопают, смеются, кто-то даже свистит. Потап допивает шампанское, берёт ещё одно, потом третье, но алкоголь не действует – он слишком напряжён, слишком сжат, как пружина. Внутри пустота, которую не заполнить ни вином, ни музыкой, ни чужими улыбками. Он отходит к окну, ставит бокал на подоконник и смотрит на парковку, где в темноте блестят капли дождя. Ему хочется уйти. Сейчас. Не прощаясь. Сесть в машину и ехать.

– …да, она такая, – вдруг слышит он за спиной разговор, который ведут двое мужчин у соседнего стола. Заведующий терапевтическим отделением – толстый, красномордый, с вечно потной лысиной – и завхоз, худой, с длинным носом, похожий на цаплю.

– Каждый месяц собирает чемодан и уезжает к маме, – продолжает терапевт. – В Вологду, к маме. И каждый раз я за ней, как пёс, бегаю. Прощения прошу, цветы таскаю.

– А ты не бегай, – советует завхоз, жуя бутерброд. – Пусть сидит, пока не надоест.

– А ребёнок? – вздыхает терапевт. – Ей же с ребёнком там тяжело. Мать помогает. Вот и ездит.

Потап замирает. Эти слова – «к маме», «ребёнок», «помогает» – врезаются в сознание, как скальпель. Он вдруг понимает то, что было так очевидно, но до чего он не мог додуматься. Конечно. Алиса уехала к маме. Куда ещё может податься женщина с новорождённым, без денег, без собственного жилья?

Потап выходит из актового зала в коридор, и первое, что он делает, – набирает номер кадровички. Та не отвечает. Он идёт по коридору, заглядывает в отдел кадров – пусто, только запах сигарет и кофе. Она на банкете, конечно. Все на банкете. Он возвращается в зал, берёт бутылку вина и садится за столик в углу, откуда видно всех. Он ищет её – пожилую женщину с вечно недовольным лицом, оборотня, который работает в больнице с незапамятных времён. Её зовут Зоя Сергеевна, и она не любит Потапа – считает его выскочкой, бабником, человеком без совести. Но сегодня он должен заставить её помочь.

Он находит её за столиком в компании двух медсестёр. Зоя Сергеевна пьёт красное вино, ест оливье и рассказывает какой-то длинный анекдот. Потап ждёт, когда она закончит, подходит, берёт её под локоть и ведёт в сторону – подальше от коллег.

– Илья Потапович, вы что? – возмущается она. – Я не танцую.

– Мне нужно с вами поговорить, – он говорит тихо, почти шёпотом. – Конфиденциально.

– О чём?

– О Лисицыной.

Зоя Сергеевна замирает, её глаза сужаются, и Потап чувствует, как её нюх – старый, острый – сканирует его запах.

– Алиса Львовна уволилась. Давно.

– Мне нужен её адрес. Прописки.

– Это закрытая информация, – она вырывает локоть и делает шаг назад. – Я не имею права.

– Зоя Сергеевна, – Потап делает шаг следом, и его голос становится мягче, даже ласковее – он умеет быть таким, когда хочет, но редко хочет. – Я отец её ребёнка. Она уехала, я не знаю где она, и мне нужно её найти. Мне нужно быть с сыном.

– Сын? – она смотрит на него с подозрением. – У Алисы сын?

– Да, – Потап чувствует, как слова застревают в горле.

Зоя Сергеевна молчит, обдумывает.

– Вы работаете здесь двадцать пять лет? – спрашивает он.

– Тридцать, – поправляет она.

– И ни разу не просили у меня помощи. А я лучший хирург.

– Это взятка, – она усмехается, но в её глазах уже нет прежней твёрдости.

– Это благодарность, – поправляет Потап. – За то, что вы поможете отцу найти своего ребёнка.

Она молчит долго, так долго, что Потап чувствует, как внутри медведь начинает выть. Потом она вздыхает, смотрит на него и говорит:

– Ждите меня у кадров через десять минут. Только никому ни слова.

Она уходит, а Потап выходит на улицу, чтобы перевести дух. Внутри него всё кипит – надежда, страх, отчаяние. Он не знает, принесёт ли ему этот адрес облегчение, или он упрётся в закрытую дверь, за которой нет Алисы. Он ждёт. Смотрит на часы. Десять минут тянутся как вечность.

Он возвращается в больницу, поднимается на второй этаж, и у кадрового отдела его встречает Зоя Сергеевна с папкой в руках.

– Держите, – она протягивает ему тонкое личное дело. – Только быстро. Я делаю вид, что искала старые бланки.

Потап открывает папку, просматривает дипломы, сертификаты, заявление о приёме на работу – и находит копию паспорта. Находит прописку. Он закрывает папку, возвращает её, и смотрит на Зою Сергеевну.

– Спасибо, – говорит он, и в его голосе – столько благодарности, сколько она не слышала от него никогда.

– Лучше бы вы благодарили не меня, а её, – качает головой старуха. – Что вы с ней сделали, Илья Потапович? Она хорошая была. Тихая. А вы…

– Я знаю, – перебивает он и уходит, не слушая.

Он почти бежит к парковке, и внутри медведь, который выл и скрёбся, вдруг замолкает. Он знает, куда ехать. Он найдёт её. Он не успокоится, пока не увидит её лицо, пока не возьмёт на руки сына. Он садится в джип, заводит двигатель и смотрит на карту. Два часа езды. Он выезжает, даже не оглянувшись на освещённые окна больницы, где всё ещё идёт праздник, где все радуются, смеются, живут дальше. А он едет к той, кто стала его болью, его меткой, его единственной надеждой.

Дорога до Великого Новгорода кажется Потапу вечной. Он гонит джип по ночной трассе, обгоняет фуры. Боль в шее пульсирует, но теперь это не злая, изматывающая боль, а что-то другое – напоминание, маяк, который ведёт его вперёд. Он находит улицу Горького, дом 17, старенькую пятиэтажку с облупившейся штукатуркой и покосившимися балконами. Парковка забита, он оставляет машину у обочины и выключает двигатель.

Тишина. Только где-то лает собака и шуршат шины проезжающих машин. Потап смотрит на окна четвёртого этажа – там, где по идее должна быть квартира 42. Темно. Спит. Он достаёт телефон, смотрит на время – половина одиннадцатого. Он может подняться, позвонить в дверь, разбудить её, но что-то останавливает. Страх? Неуверенность? Он не знает. Он просто сидит в машине, сжимает руль и ждёт. Ждёт, когда рассветёт, когда она выйдет, когда он увидит её – в первый раз после роддома.

Через час он замечает движение в окне. Зажигается свет, мелькает тень. Потап вылезает из машины, поправляет куртку и идёт к подъезду. Он не знает, что скажет. Он репетировал всю дорогу, но слова разбегаются, как тараканы, оставляя только сухое, колючее «здравствуй». Он поднимается на четвёртый этаж пешком. Подходит к двери, слышит за ней голоса – Алисы и её мамы. Они о чём-то спорят, но слов не разобрать. Потап поднимает руку, чтобы позвонить, и замирает. Потом стучит – кулаком, три раза, громко, настойчиво.