Голоса замолкают. Шаги. Дверь открывает не Алиса, а её мама – невысокая, крепкая женщина с короткой стрижкой и цепкими глазами, в которых сразу вспыхивает узнавание и ненависть.
– Ты, – говорит она, и её голос звучит как приговор. – Что тебе надо?
– Мне нужно поговорить с Алисой, – Потап старается говорить спокойно, но внутри медведь рвётся наружу.
– Нечего тебе с ней говорить. Она не хочет тебя видеть.
– Это не вам решать, – он делает шаг вперёд, но мама загораживает проход.
– Мне. Потому что я её мать. А ты кто?
– Пожалуйста, – слышит он вдруг голос Алисы из-за спины мамы. Она стоит в коридоре, закутанная в халат, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами. Она похудела, побледнела, но её глаза – те же, голубые, с лисьим прищуром. – Пусти его, мам. Я сама.
Мама нехотя отступает, но не уходит – остаётся в прихожей, скрестив руки на груди. Потап переступает порог, и его тут же накрывает запах Алисы – молочный, сладковатый, с нотками ромашки и чего-то ещё, неуловимого, что он искал в других женщинах и никогда не находил. У него перехватывает дыхание.
– Алиса, – говорит он, и голос его срывается.
– Ты узнал адрес, – она смотрит на него без улыбки. – Молодец. Я уже решила, ты не додумаешься.
– Я додумался. – он делает шаг к ней, но она отступает.
– Не подходи.
– Я хочу увидеть сына.
– Нет.
– Алиса, – он сжимает кулаки, чувствует, как когти впиваются в ладони. – Он мой. Я имею право.
– Ты потерял право, когда спросил, уверена ли я, что он твой.
Она говорит это спокойно, но Потап чувствует, как её голос дрожит. Он понимает, что не переубедит её сейчас, что любое слово, любой жест – всё будет против него. Тогда он играет по-другому. Он надавливает на жалость.
– Сын хочет видеть отца, – говорит он, и его голос звучит тихо, почти жалобно. – Ты не имеешь права лишать его этого.
– Ему две недели, – усмехается Алиса. – Он не знает, что такое отец.
Потап не идёт на штурм. Он понимает, что если сейчас ворвётся в квартиру, мать Алисы вызовет полицию, и он останется ни с чем. Он спускается к машине и откидывает сиденье, пытается уснуть. Не получается. В голове – хаос. Он прокручивает возможные разговоры, репетирует фразы, и боль в шее пульсирует в такт сердцу.
Под утро он всё же задрёмывает, а просыпается от того, что кто-то стучит в стекло. Открывает глаза – за окном уже светло, а перед джипом стоит та самая соседка, которая выгуливает таксу.
– Вы к кому? – подозрительно спрашивает она, рассматривая его помятую куртку и небритую физиономию.
– К Лисицыным, – Потап трёт лицо и садится прямо. – В сорок второй.
– А, к Алиске, – соседка смягчается, но всё равно окидывает его цепким взглядом. – Она утром в парк ходит, с ребёнком. Часов в десять. Вон за теми домами.
Она показывает куда-то в сторону деревьев, кивает и уходит, а Потап смотрит на часы – половина девятого. У него есть время. Он находит придорожное кафе, покупает кофе и бутерброд, но есть не может – кусок не лезет в горло. Он пьёт чёрный, горький, смотрит на свою физиономию в зеркале заднего вида и думает: «Ты выглядишь как бомж. Как ты собираешься убеждать её, если сам себя не узнаёшь?» Он умывается из бутылки с водой, приглаживает волосы пальцами, но взгляд остаётся – затравленный, злой, потерянный.
Ровно в десять он уже в парке. Небольшой сквер с заросшими дорожками, старой детской площадкой и фонтаном, который не работает. Скамейки пустые – рано. Потап садится на одну из них, делает вид, что читает новости в телефоне, и ждёт. Ждёт, считая секунды. Трава мокрая, небо серое, и ему кажется, что он ждал её всю жизнь – не три месяца, не неделю, а целую вечность, с того самого дня, когда она вышла из его кабинета, а он даже не попытался её остановить.
Она появляется через пятнадцать минут – катит коляску, наклоняется, поправляет одеяло. На ней длинное платье в цветочек, волосы распущены, и она выглядит такой беззащитной, такой красивой, что у него перехватывает дыхание. Потап встаёт, идёт навстречу, и она замечает его – замирает, хватается за ручку коляски, будто защищая.
Она не улыбается, не здоровается, только кивает на скамейку.
– Садись.
Он садится. Она садится напротив, на край скамейки, и смотрит ему в глаза. Потап видит, как её пальцы сжимают ручку коляски, как она кусает губу. Потом она медленно наклоняется, поднимает одеяло и достаёт ребёнка.
Потап замирает. Малыш спит – красное личико, тёмный пушок на голове, кулачки сжаты. Он маленький, совсем крошечный, но Потап чувствует его запах – сладкий, молочный, с нотками мёда и леса. Его сын. Его кровь. Его детёныш. Внутри медведь, который выл и скрёбся, вдруг затихает – замирает в благоговении, в изумлении, в любви.
– Можно? – он протягивает руку, но Алиса качает головой.
– Смотри так. Он спит.
Потап не настаивает. Он смотрит на ребёнка, запоминает каждую чёрточку – тонкие брови, пухлые губы, ямочку на подбородке, точно такую же, как у него самого. Он хочет дотронуться, провести пальцем по щеке, но не решается.
– Он похож на меня, – шепчет он.
– К сожалению, – отвечает Алиса, но в её голосе нет злости – только усталость и какая-то странная, щемящая боль.
Она укладывает ребёнка обратно в коляску, накрывает одеялом и снова смотрит на Потапа.
– Ты видел. Теперь уходи.
Они сидят на скамейке, и Потап смотрит на сына, который спит в коляске, причмокивая во сне. Его лицо – сосредоточенное, почти испуганное, будто он боится, что малыш исчезнет, если он отведёт взгляд. Алиса сидит рядом, сжимая в руках бутылку с водой, и чувствует, как внутри неё всё ещё бурлит – недоверие, злость, надежда.
– Алиса, – начинает он, и голос его звучит хрипло. – Я хотел спросить…
– Что? – она поворачивается к нему, и в её глазах – настороженность.
– Он… у него есть имя? – Потап кивает на ребёнка.
– Есть, – отвечает она сухо. – Я назвала его Кириллом. В честь деда.
– Кирилл, – он повторяет, пробуя имя на вкус. – Хорошее имя. Сильное.
– Я не спрашивала твоего мнения, – отрезает Алиса, но в её голосе уже нет прежней жёсткости – только усталость.
– Знаю, – он опускает голову, мнёт пальцами край куртки. – Я хотел попросить… дать ему мою фамилию.
Алиса замирает.
– Медведев, – она произносит это вслух и ее голос дрожит. – Кирилл Медведев. Ты думаешь, ты заслужил?
– Алиса, – он сжимает кулаки, чувствуя, как когти впиваются в ладони. – Я хочу быть рядом. Я хочу…
– Что ты хочешь? – перебивает она. – Ты хочешь быть отцом? Или ты хочешь меня вернуть?
– А если я хочу и то, и другое?
– Тогда тебе придётся очень постараться. Я готова дать тебе такой шанс. Но при трёх условиях.
– Каких? – Потап чувствует, как внутри медведь замирает.
– Первое, – она загибает палец. – Ты прекращаешь спать со всеми бабами. С Зиной, с Жанной, с Катюхой, с кем там ещё. Абсолютно со всеми. Ты мне не муж, но я не позволю, чтобы мой сын рос с отцом, который таскает каждую юбку.
Потап сжимает челюсть. Он хочет сказать, что это не её дело, но понимает – она права.
– Хорошо, – выдавливает он. – Дальше.
– Второе, – она загибает второй палец. – Ты сдаёшь анализы на ЗППП. Все. Оборотни болеют не только человеческими болезнями. Я должна знать, что ты чист, если ты будешь прикасаться к ребёнку.
– Я чист, – рычит Потап.
– Ты не знаешь этого наверняка, – парирует Алиса. – Анализы покажут. Сделаешь – хорошо. Не сделаешь – не видать тебе сына.
– Хорошо. Что ещё?
– Третье, – она загибает третий палец, и Потап замечает, как дрожит её рука. – Ты проходишь курс психотерапии. У оборотня-психолога. Не у человека, а у того, кто понимает нашу природу.
Потап усмехается. Психотерапия. Он, Потап, – к психологу?
– А что мне делать? – он смотрит на неё, и в его глазах – не насмешка, а растерянность. – Ты предлагаешь мне лечиться?
– Я предлагаю тебе подумать о сыне! – она повышает голос, и на них оглядываются прохожие. – Ты думаешь, я не вижу, какой ты? Ты взрываешься из-за ерунды, ты не умеешь говорить, ты не умеешь слушать! Ты… ты меня до слёз доводил, а потом трахал, и тебе было всё равно!
