Сначала тишина. Потом шум – ветер, кажется, или шуршание одежды. И его голос – хриплый, непривычно тихий, без усмешки:

– Лиса… это я. Ты уехала. Я знаю. Медсестра сказала. Я не знаю, где ты, но найду. Слышишь? Найду. Я не отстану. Я…

Голос обрывается, и Алиса слышит, как он сглатывает, как тяжело дышит.

– Я люблю тебя, – говорит он, и это звучит так, будто он выдавливает из себя слова, которых никогда раньше не произносил. – Наверное. Не знаю. Просто… береги сына. Я приеду.

Короткие гудки, и запись заканчивается. Алиса сидит, прижимая телефон к уху, и чувствует, как по щекам текут слёзы. Снова, опять, сколько можно? Она смотрит на спящего ребёнка и шепчет:

– Он первый раз сказал, что любит. Через девять месяцев. На голосовую почту. Потому что не мог раньше. Не мог в глаза.

Она удаляет сообщение, выключает телефон, убирает его в сумку и закрывает глаза. Она не знает, приедет ли он на самом деле. Не знает, захочет ли она его видеть. Но знает одно – заснуть сегодня ей будет очень трудно. Поезд идёт в Великий Новгород, а её мысли уже мчатся обратно, в Питер, туда, где на пустой парковке стоит джип с огромным, растерянным медведем внутри. И этот медведь только что сказал «люблю» – в первый и, возможно, в последний раз.

Потап стоит перед цветочным киоском и чувствует себя идиотом. Он никогда не покупал цветы женщинам – не потому, что жадный, а потому, что всегда считал это дурацким ритуалом. Но сейчас он смотрит на алые розы, на белые хризантемы, на розовые лилии и не знает, что выбрать. У него нет опыта, нет привычки, нет даже интуиции – он просто стоит и тупо пялится на витрину, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

– Вам помочь? – спрашивает продавщица, девушка с тяжелыми ресницами и вечной усталостью в глазах.

– Мне… – Потап мнет в кармане банковскую карточку. – Для женщины. Которая родила. Что дарят?

– Пионы сейчас хороши, – советует девушка, показывая на нежно-розовые пушистые шары. – Или герберы. Они яркие, радостные.

– Давайте пионы в композицию, – говорит он, не глядя. – И…

Он переводит взгляд на конфеты. Рядом стоит лоток со сладостями ручной работы – коробки с марципановыми фигурками, фрукты в шоколаде, карамельные леденцы. Он не знает, любит ли Алиса сладкое. Он не знает, есть ли у неё аллергия на шоколад, на орехи, на мёд. Вдруг у неё аллергия на всё, и он снова опозорится, как с этими гребаными пирожками. Он выбирает марципановые конфеты – вроде безобидные, миндаль, сахар, безопасно для аллергиков, наверное.

– И это, – он кивает на коробку, протягивая карточку.

Продавщица упаковывает цветы в прозрачную плёнку, перевязывает лентой, и Потап выходит на улицу, сжимая букет в одной руке, коробку – в другой. Он чувствует себя нелепо, по-дурацки, но он должен извиниться, должен попытаться. Внутри медведь скребётся, требует детёныша, и Потап готов на всё, даже на цветы, даже на конфеты, даже на унизительный разговор, в котором он будет просить прощения за всё, чего не понимает.

В роддоме его встречают запахи хлорки и молока. Он поднимается на лифте на второй этаж, идёт по коридору, и его ноги сами несут его к палате №312. Сердце колотится где-то в висках, и он пытается успокоить себя, придумывает фразы: «Я дурак, прости», «Давай начнём сначала», «Я буду отцом, я не брошу». Он заходит в палату без стука – и замирает.

Кровать пуста. Простыни скомканы, тумбочка пустая, кроватка, где лежал ребёнок, отодвинута к стене. Ни вещей, ни запаха Алисы, только чужая женщина на соседней койке, которая смотрит на него с испугом.

– Где она? – рычит Потап, и женщина вжимается в подушку.

– Выписали, – шепчет она. – Утром.

Потап вылетает в коридор, и его глаза уже начинают желтеть, а когти царапают изнутри. Он сжимает букет так, что хрустят стебли. Он не замечает этого. Он идёт к посту, где сидит та самая медсестра, что выгоняла его раньше.

– Куда её выписали? – спрашивает он, нависая над стойкой, и его голос звучит так, будто он сейчас зарычит.

– Здравствуйте, – медсестра поднимает бровь, и в её глазах – ни капли страха, только усталое спокойствие. – Вы бы для начала поздоровались.

Потап сглатывает, чувствуя, как внутри всё кипит, но он пересиливает. Он не имеет права рявкать на эту женщину – она не Зина, не подчинённая, и от неё зависит, скажет она ему что-то или нет.

– Здравствуйте, – выдавливает он сквозь зубы. – Куда выписали Лисицыну Алису Львовну?

– Мы не разглашаем информацию о пациентах, – медсестра смотрит на него поверх очков. – Только родственникам.

– Я отец её ребёнка, – Потап чувствует, как его голос дрожит, и ненавидит себя за эту дрожь.

– Она уехала, – медсестра вздыхает и смягчается, видя его глаза – не жёлтые, а растерянные, почти человеческие. – Я не знаю, куда. Не спрашивала.

Потап разворачивается и идёт к лифту, не прощаясь.

Он не знает, куда ехать. Не знает, где искать. У него нет адреса, его телефон в черном списке, нет даже зацепки. Он вспоминает, что у неё была мама в другом городе – Алиса как-то обмолвилась, но он не запомнил ни адреса, ни имени, ни даже того, как зовут её мать. Он не запоминал ничего, что не касалось его жизни.

Он идет на работу, потому что больше некуда. Потому что если он поедет домой, то сойдёт с ума в пустой квартире, где пахнет одиночеством, которое он раньше не замечал, потому что оно всегда было там, просто он заполнял его другими телами.

В больнице его встречает привычный шум – каталками гремят, сестры переговариваются, из ординаторской доносится запах кофе.

В вестибюле он сталкивается с Костей – тот выходит из ординаторской с пачкой историй болезней, и его лицо, вечно испуганное, вечно вопросительное, вызывает у Потапа приступ глухой, беспредметной ярости.

Потап идёт дальше по коридору, и на посту он замечает Зину. Она сидит, листает журнал, поправляет причёску, и её лицо сияет, когда она видит его – с букетом и коробкой конфет.

– Илья Потапович! – Зина вскакивает, глаза её расширяются от радости. – А я думала, вы сегодня не придёте. У вас же был выходной.

– Был, – бросает он, проходя мимо.

Но Зина уже заметила коробку. Она подбегает, заглядывает в пакет и ахает.

– Ой, а это мне? – она тянет руки, и Потап застывает, не зная, что сказать.

Он хочет сказать: «Нет, это не тебе, это той, которую я потерял, той, которая уехала и не сказала куда». Но Зина смотрит на него с такой надеждой, с таким обожанием, что ему становится противно – не от неё, а от себя. Он не может ей отказать, потому что это было бы жестоко, а он и так жесток слишком часто. И потом, конфеты всё равно пропадут. Алиса их не получит, потому что он не знает, где она.

– Да, – говорит он, и его голос звучит глухо. – Это тебе.

Зина визжит, хватает коробку, прижимает к груди, как дареную шубу, и начинает плясать на месте.

– Марципановые! – щебечет она. – Мои любимые! Вы помните, Илья Потапович! Вы помните, что у меня день рождения был на прошлой неделе… вы такой внимательный, я и не знала…

Потап смотрит на неё и чувствует, как внутри разрастается пустота. Он не помнил. Он вообще не знал, когда у Зины день рождения. Он купил эти конфеты для Алисы, потому что боялся, что у неё аллергия на шоколад. А теперь Зина радуется, порхает, и ей кажется, что он наконец-то одумался, что теперь все его мысли будут о ней, что она победила.

– Извини, – говорит он, и это слово вылетает само собой. – Что забыл. Про день рождения.

– Ничего, ничего! – Зина машет рукой и уже заглядывает в коробку, выбирая конфету.

Потап молчит. Он смотрит, как Зина жуёт марципан, как её губы блестят от сахарной пудры, как она довольно жмурится, и ему хочется вырвать у неё коробку, раздавить эти конфеты ногами, потому что они предназначены не ей. Они предназначены той, кто уехала. Но он не делает этого. Он просто идёт в свой кабинет, закрывает дверь на ключ, падает в кресло и смотрит в потолок.