Потап поднимает голову и смотрит на неё. Зина улыбается – той самой улыбкой, которую он видел у неё, когда она сплетничала о других или подставляла коллег.

– А почему не норку? – отвечает Потап.

– Потому что я хочу лисью, – говорит она, и её рука гладит мех. – Знаешь, есть в этом что-то символическое. Лиса – она хитрая, красивая, и всегда добивается своего.

Потап понимает, к чему она клонит. Он усмехается, достаёт карту и протягивает продавцу.

– Упакуй, – говорит он.

Зина стоит рядом, сияющая, и Потапу кажется, что она сейчас замурлычет от удовольствия. Продавец выбивает чек, и когда Потап видит сумму, он даже не морщится – ему всё равно. Внутри поселилась пустота, и он пытается заполнить её хоть чем-то – хотя бы этой дурацкой шубой, которая стоит как его операция у частного клиента.

Они выходят из магазина, Зина несёт пакет с шубой, прижимая его к груди, как ребёнка. Потап садится в машину, заводит двигатель и спрашивает:

– Куда тебя отвезти? Домой?

– Ко мне, – отвечает Зина и называет адрес.

По пути она молчит, только иногда поглядывает на него и улыбается. Потап не смотрит на неё, он смотрит на дорогу, на огни встречных машин, на серое небо, в котором нет ни одной звезды. Он думает о том, что если бы он купил такую шубу Алисе, она бы, наверное, расплакалась и сказала, что это слишком дорого, и что она не заслужила, и что он не должен тратить на неё деньги. А Зина не плачет. Она просто берёт – и требует, и добивается своего, как та самая лиса, чью шкуру она выбрала.

У неё дома – в хрущёвке на окраине, с тесной прихожей и пахнущей капустой кухней – Зина сразу же скидывает пальто, снимает сапоги и, не дожидаясь приглашения, расстёгивает на нём ширинку.

– Ты мне должен, – говорит она, глядя ему в глаза. – За унижение. Ты купил мне шубу, но это не всё. Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Прямо сейчас. И чтобы ты кончил. Не как в прошлый раз.

Потап молчит. Он смотрит на неё – на её накрашенные ресницы, на её губы, на её грудь, которая вываливается из выреза блузки, – и чувствует только усталость. Ему не хочется её. Ни её, ни Жанны, ни Катюхи, никого. Но внутри ноет, и он знает: если не разрядится сейчас, потом будет хуже.

– Раздевайся, – говорит он, и Зина, не стесняясь, стягивает блузку, лифчик, юбку, остаётся в одних чулках и трусах.

Она разворачивается к нему спиной, наклоняется, опираясь руками на диван, и замирает в ожидании. Потап подходит, отодвигает её трусы, проводит пальцами по влажным складкам – она уже течёт, готовая, мокрая, предвкушающая.

– Надень шубу, – говорит он.

Зина замирает, потом усмехается, достаёт из пакета чёрнобурку, накидывает на плечи и снова наклоняется, теперь уже накрытая пушистым, дорогим мехом.

Потап не спешит входить. Он вынимает член, уже твёрдый, набухший, и медленно проводит головкой по её ягодице, оставляя влажный блестящий след. Зина вздрагивает, пытается обернуться, но он не даёт, придерживая её за поясницу свободной рукой. Тогда он отводит член чуть назад и с размаху опускает его на её промежность – раздаётся звонкий, влажный шлепок, и Зина вскрикивает, но не от боли, а от неожиданности и острого, почти болезненного возбуждения. Потап повторяет, головка щекочет клитор, и от каждого удара её тело содрогается, а сок течёт всё обильнее. Она уже не просто мокрая, она течёт, заливая его член и свои бёдра, и когда он в очередной раз заносит руку для шлепка, Зина сама подаётся назад, подставляясь под удар, и стонет: «Ещё». Потап усмехается, шлёпает ещё раз, потом проводит членом по её набухшим половым губам, дразня, не давая войти, и только когда она начинает скулить и всхлипывать, пристраивается у входа и входит – резко, глубоко, одним толчком, заставляя её вцепиться в диван и закричать от удовольствия.

Потап закрывает глаза и представляет, что это не Зина, а кто-то другой – та, кого он потерял, та, чей запах преследует его даже здесь, в этой чужой, пахнущей дешёвыми духами квартире. Он трахает её жёстко, быстро, не глядя, и Зина кончает – громко, победно, чувствуя себя королевой, и он кончает следом, уткнувшись лицом в мех чернобурой лисицы, который пахнет так же, как шуба, которую он не купил Алисе.

Потом он выходит, застёгивает ширинку и, не глядя на неё, говорит:

– Всё. Мы квиты.

Он выходит в коридор, надевает куртку, не слушая, что она кричит ему вслед. Выходит на улицу, садится в джип и долго сидит, глядя в тёмное небо, чувствуя, как внутри разрастается пустота, которую он пытается заполнить другими женщинами, другими телами, другими запахами, но ничего не помогает. Он вспоминает, как сегодня, в магазине, продавец спросил про бюджет, а он ответил, что цена не важна. Но это неправда – цена была важна. Важна для той, кто не получила ни шубы, ни кольца, ни даже простого извинения. Он заводит двигатель и едет домой – в свою пустую берлогу, где на полке в холодильнике стоит новая банка с малиновым вареньем, которое он в одиночестве съест.

Первые две недели после переезда Алиса живёт как во сне – встаёт, пьёт чай без сахара, потому что тошнит от одного его запаха, смотрит в окно на двор своего детства, где дети играют в песочнице, а их мамы болтают на лавочке. Она устраивается в частную женскую консультацию, где никто не знает её прошлого. Заведующая, пожилая женщина с цепкими глазами и руками, пахнущими йодом, берёт её без собеседования – прочитала рекомендацию ее бывшей заведующей. Алиса снова принимает пациенток, выписывает рецепты, улыбается другим женщинам и чувствует, как внутри неё растёт не только ребёнок, но и глухая, ноющая пустота, которую не заполнить ни работой, ни новыми знакомыми, ни даже мамиными пирожками, которые она печет каждые выходные.

Первые два месяца Алиса запрещает себе думать о Потапе. Она повторяет как мантру: «Я сама выбрала этот путь, сама ушла, сама виновата, что надеялась». Она не плачет по ночам, не листает его страницы в соцсетях – их нет, он никогда не вёл соцсети, говорил, что это для слабаков, которым нужно чужое одобрение, – и это особенно больно, потому что она не может даже украдкой посмотреть на его фотографию, представить, как он улыбается, как пьёт кофе, как наклоняется над операционным столом. Она помнит его голос – низкий, хрипловатый, с вечной усмешкой, – и иногда ей кажется, что он зовёт её из коридора, и она вздрагивает, открывает двери кабинета, но там только чужие люди, только серая стена и автомат с водой.

На третьем месяце живот становится заметным, и Алиса переходит на свободные платья – летящие, с завышенной талией, под которыми можно спрятать округлившийся низ. Коллеги не спрашивают, где отец ребёнка, только одна медсестра, Настя, молодая и любопытная, однажды вечером, когда они остались вдвоём, осторожно интересуется:

– Алиса Львовна, а вы одна будете рожать? Или муж приедет?

– Одна, – отвечает Алиса, не поднимая глаз. – Нет у меня мужа.

Настя понимающе кивает и больше не спрашивает, но Алиса чувствует её жалость – липкую, неловкую, как мокрый платок, приставший к лицу. Она ненавидит эту жалость, ненавидит себя за то, что её достойна, и ненавидит Потапа за то, что он не пришёл, не позвонил, не написал. А он не звонит. Месяц, два, три – тишина, и Алиса начинает верить, что он забыл о ней, что она никогда не значила для него больше, чем Зина или Жанна, что он уже трахает кого-то нового, даже не вспоминая, как она уходила из его кабинета, сжимая кулаки, чтобы не разрыдаться.

На четвёртом месяце она записывается на курсы для будущих мам – не потому, что верит в пользу дыхательной гимнастики или партнёрских родов, а потому, что после работы дома сидеть невыносимо, стены давят, и хочется хотя бы на пару часов в неделю чувствовать себя нормальной, как все эти женщины с круглыми животами и сияющими глазами, которые приходят в обнимку с мужьями, держатся за руки и обсуждают имена для мальчиков и девочек. В группе девять человек, и все они, кроме неё, замужем, кроме неё, ждут мужа в родзал, кроме неё, уверены, что их мужья будут резать пуповину и держать на руках новорождённых. Алиса сидит в углу, слушает инструктора – моложавую женщину с мягким голосом, – смотрит на презентацию о трёх периодах родов и чувствует, как внутри неё разрастается обида – на себя, на Потапа, на эту жизнь, в которой она снова осталась одна, хотя так старалась быть удобной, чтобы её не бросили.