– В Великий Новгород. В областную больницу. Хирургом. На любую ставку.

Главврач смотрит на него долгим взглядом, потом вздыхает.

– Ты понимаешь, что это значит? У нас здесь очередь на операции, ты – лучший. Я не могу тебя отпустить просто так.

– Я понимаю, – Потап сжимает край стола, чувствуя, как дрожат пальцы. – Но я должен. Ради сына.

– Сын? – Геннадий Аркадьевич смотрит на него во все глаза. – У тебя сын?

– Да. И он там. Я должен быть рядом.

Главврач молчит. Он смотрит на Потапа – на его жёлтые глаза, на его дрожащие руки, на его решительное лицо – и понимает, что спорить бесполезно.

– Я подумаю, – говорит он наконец. – Иди, работай. Я дам ответ завтра.

Потап выходит из кабинета, и его колотит. Он не знает, согласится ли Геннадий Аркадьевич, не знает, найдётся ли место в другой больнице. Возможно, там снова придется бороться за территорию и уважение других оборотней. Но он знает одно – он должен попробовать.

Алиса просыпается от того, что за окном чирикают воробьи, а сын уже возится в кроватке, требуя внимания. Она кормит его, меняет подгузник, укачивает, и всё это время в голове стучит одна мысль: «Он обещал подумать. Он приедет. Или не приедет. Как всегда». Она не верит. Она боится верить, потому что если поверит и он обманет, то внутри неё что-то сломается окончательно, и починить это будет уже нельзя. Она уже третью неделю ходит сама не своя – то проверяет телефон, то отбрасывает его в сторону, то пишет сообщение, то стирает. Мама молчит, не лезет с советами, только иногда вздыхает и гладит её по голове, как в детстве.

В полдень раздаётся звонок в дверь. Алиса замирает и смотрит на маму. Они обе чуют медвежий запах за дверью. Мама кивает: «Иди открой. Не бойся». Алиса идёт, дрожащими пальцами поворачивает замок, и на пороге стоит Потап. Не в помятой куртке, не с жёлтыми глазами, а в чистой рубашке, при галстуке, с папкой в руках. Он не пьян, не зол, он просто смотрит на неё – устало, но спокойно.

– Привет, – говорит он, и голос его звучит хрипло, будто он долго молчал.

– Привет, – отвечает она, и ей хочется захлопнуть дверь, но она не делает этого.

– Я принёс документы, – он протягивает папку. – Всё, что ты просила.

Алиса берёт папку, открывает, и её глаза пробегают по строчкам. Справка от психолога из центра помощи оборотням, даты посещений. Анализы на ЗППП – все отрицательные, с печатями частной лаборатории. Трудовой договор – областная больница в Великом Новгороде, ставка хирурга, с подписью главврача и печатью. Она перечитывает каждый документ по два раза, боясь поверить.

– Это правда? – она поднимает глаза, и в её взгляде – недоверие, надежда, страх.

– Правда, – Потап не отводит глаз. – Я перевёлся. Насовсем.

– Зачем? – её голос срывается.

– Чтобы быть рядом с сыном. И с тобой, – он делает шаг, но замирает, не решаясь войти. – Я сделал всё, что ты просила. Можно мне видеться с ним?

Алиса молчит. Она смотрит на папку, потом на него, потом на маму, которая стоит в коридоре, сложив руки на груди. Мама кивает – осторожно, едва заметно. Алиса отступает в сторону, пропуская его.

– Заходи. Но не разбуди. Он спит.

Потап заходит, снимает ботинки, идёт в комнату, где в кроватке спит его сын. Алиса стоит в дверях и смотрит, как он наклоняется, как его огромные руки хирурга, привыкшие к скальпелю, осторожно поправляют одеяло. Он смотрит, запоминая каждую чёрточку.

– Он похож на тебя, – говорит Алиса, и в её голосе – горечь, смешанная с нежностью.

– Он похож на нас, – отвечает Потап, и это слово – «нас» – звучит так непривычно, так странно, что у неё перехватывает дыхание.

Алиса смотрит на Потапа, на его дрожащие руки, и внутри неё что-то переворачивается. Она хочет сказать «нет», хочет захлопнуть дверь, чтобы не видеть этого огромного, растерянного медведя, который вдруг стал таким уязвимым. Но вместо этого она слышит свой голос – тихий, неуверенный, чужой:

– Ты можешь погулять с ним. В парке. Полчаса.

Потап поднимает голову, и в его глазах – недоверие, надежда, страх, что она передумает.

– Правда?

– Под моим присмотром, – добавляет она, и её голос становится твёрже. – Я буду рядом. Если что-то пойдёт не так – я заберу ребёнка.

– Я понял, – он кивает, и в его голосе – такая благодарность, что Алиса чувствует, как у неё сжимается горло. – Спасибо.

– Не благодари. Я делаю это не для тебя.

Она одевает сына – комбинезон, хлопковую шапочку, пинетки, – и Потап смотрит на её руки, быстрые, умелые, и понимает, что она делала это сотни раз без него. Он хочет помочь, но боится прикоснуться. Алиса замечает его растерянность и говорит:

– Возьми коляску.

Коляска кажется игрушечной в его руках, и Алиса невольно улыбается – первый раз за долгое время. Они выходят на улицу, и Потап идёт медленно, осторожно, объезжая каждую кочку, каждую трещину в асфальте. Алиса идёт рядом, и ей кажется, что все прохожие смотрят на них – на этого огромного, неловкого мужчину и на женщину с ребёнком, которая держится чуть позади, готовая в любой момент вмешаться.

В парке он садится на скамейку, и Алиса разрешает ему взять ребёнка на руки. Малыш сначала хмурится, потом принюхивается, и его лицо разглаживается – он узнаёт отца по запаху. Алиса смотрит в сторону, делает вид, что не замечает, но видит краем глаза, как он целует сына в лоб – невесомо, будто боится разбудить.

– Он тебя узнал, – шепчет Алиса, и её голос дрожит.

Потап не отвечает. Он держит сына, прижимает к груди, и в груди шевелится какое-то новое непонятное чувство. Алиса смотрит на них – на этого огромного, грубого мужчину и на его крошечного сына, – и понимает: он не играет. Он действительно хочет быть отцом. Он готов меняться. И это пугает её сильнее, чем его злость.

Домой они возвращаются молча.

– Завтра я выхожу на работу, – говорит он. – В областную больницу. Я перевёлся. Насовсем.

– Я знаю. Я видела договор.

– Тогда… можно я завтра приду? После смены? Посмотреть на него?

Алиса смотрит на него долгим взглядом. Она хочет сказать «нет», хочет наказать его за все те месяцы боли и одиночества, но внутри неё что-то оттаивает – капля за каплей, медленно, неохотно.

– Приходи, – говорит она. – Но сначала позвони. Я не люблю сюрпризов.

Она заходит в подъезд, не оборачиваясь, и слышит, как он говорит ей вслед:

– Спасибо, Алиса.

Она не отвечает. Поднимается на свой этаж, заходит в квартиру и прислоняется спиной к двери. Мама смотрит на неё из кухни, и её глаза – понимающие, мудрые – спрашивают: «Ну что?» Алиса пожимает плечами и идёт в комнату. Она садится рядом с кроваткой, смотрит на спящее лицо сына и шепчет:

– Я, наверное, схожу с ума. Но я разрешила ему прийти завтра.

Она не знает, правильно ли поступила. Не знает, сможет ли доверять. Не знает, будет ли этот мужчина рядом, когда она снова в него поверит. Но она знает одно – она устала бояться. Устала быть сильной. Устала закрывать сердце на замок. Она даёт ему шанс.

Позже, когда Алиса сидит на кухне и пьёт чай, в голове – каша из мыслей, чувств, страхов.

– Ты его всё ещё любишь, – говорит мама.

– Не знаю, – Алиса крутит чашку в руках. – Я боюсь.

– Чего?

– Что он снова обидит. Что я поверю, а он… он уйдёт, как тогда. Или найдёт другую. Или…

– А ты посмотри, что он сделал, – мама кивает на папку с документами. – Перевёлся ближе к тебе. Сдал анализы. К психологу пошёл. Это не каждый мужик решится.

– Может, он просто хочет ребёнка, – Алиса чувствует, как слёзы подступают к горлу. – А я – приложение.

– А ты спроси у него, – мама вздыхает. – Не гадай. Спроси прямо.

– Я не могу. – Две обжигающие дорожки катятся по ее лицу.

– Не бойся, – мама встаёт, обнимает её. – Если он тебя снова предаст – я ему яйца отрежу. Сама.

Алиса смеётся сквозь слёзы, и внутри неё что-то оттаивает – не полностью, чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы почувствовать: возможно, они смогут. Возможно, у них получится. Не сразу, не легко, но получится. Она плачет – от усталости, от надежды, от того, что слишком долго была сильной, а сейчас может позволить себе быть собой. Мама гладит её по голове и молчит. Она знает: это только начало. Самое трудное впереди.